Ночь перед свахой Ярослава почти не спала.

Лежала в темноте, смотрела в потолок, считала трещины на побелке. Мысли крутились, как белка в колесе: мать, сваха, Рогозин, незнакомцы в лесу, Мирослав. И филин — тот, чьё присутствие она теперь ощущала постоянно, как лёгкое давление между лопаток. Он молчал. Ждал.

Мирослав.

Она поймала себя на том, что снова и снова возвращается мыслями к их разговору у калитки. «У вас дар. Я чувствую». Никто и никогда не говорил с ней так — как с равной. Как с той, кто имеет право на силу, а не как с бракованной девицей, у которой всё валится из рук.

И взгляд у него был… Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Глупости. Он ищет «тварь». Он опасен. Милана права — от такого нужно держаться подальше.

Но почему-то не держалось.

Под утро она забылась коротким, рваным сном — и снова увидела лес с высоты. Снова ветер в перьях. Снова голос: «Пора». Проснулась с колотящимся сердцем и первым, что увидела, — серый пух на подушке. Уже привычно.

— Пора, — повторила она вслух и села на постели.

Сваха явилась ровно в полдень.

Звали её Прасковья Егоровна — дородная женщина с румяными щеками и масляными глазками, которые, казалось, всё время прикидывали стоимость того, на что падал взгляд. Она вплыла в трапезную, заполнив собой половину комнаты, и принялась охать над угощением, над скатертью, над сарафаном Ярославы.

— Ах, какая красавица! Ах, какая стать! — пела она, обмахиваясь платочком. — И глаза серые, глубокие, как омут. И коса тяжёлая. И румянец какой благородный, бледный, не то что у наших деревенских девок — красные, как свёкла.

Ярослава сидела с каменным лицом, сложив руки на коленях, и мечтала только об одном: чтобы всё это поскорее закончилось. Мать металась вокруг, подливала чай, подкладывала пироги, улыбалась так фальшиво, что сводило скулы. Вера с Лизой заглядывали в дверь и хихикали.

— А покажите-ка, голубушка, рукоделие ваше, — пропела сваха. — Что умеете? Вязь обережную плетёте?

Ярослава молча протянула ей кусок вязи — тот самый, что сплела вчера вечером после разговора с Миланой. Он был неровным, но целым. Хотя бы не почернел.

Сваха повертела его в руках, цокнула языком.

— Ну, ничего. Домучим. У Рогозиных свекровь добрая, научит. А вышивку покажете?

Ярослава показала. Потом обережный пояс. Потом спела обрядовую песню — тихо, неуверенно, но мать так смотрела, что отказаться было невозможно. Сваха кивала, улыбалась, делала пометки в маленькой книжечке.

— Ну что ж, — сказала она наконец, поднимаясь, — я всё посмотрела. Доложу Рогозиным. Думаю, сговорятся. Ждите вестей через неделю.

Мать расцвела. Проводила сваху до крыльца, рассыпаясь в благодарностях. Ярослава вышла следом — подышать. Сердце колотилось где-то у горла. Неделя. У неё есть неделя.

Она стояла на крыльце, глядя, как сваха садится в повозку, когда заметила всадника на дороге. Мирослав. Он ехал шагом, вполоборота к терему, и смотрел прямо на неё. На мгновение их взгляды встретились. Он чуть приподнял бровь — то ли насмешливо, то ли с интересом, — и проехал мимо.

Ярослава сжала перила. Что он тут делает? Следит? Или просто проезжал?

— Кто это? — раздался рядом голос Веры. Она тоже вышла на крыльцо и теперь глядела вслед всаднику с откровенным любопытством. — Какой… видный.

— Дружинник княжеский, — сухо сказала Ярослава. — Мирослав. Ищет какую-то тварь в округе.

— Ой, — Вера хихикнула, — а чего ж он тогда не на тварь смотрит, а на тебя?

— Не говори глупостей.

— Ну-ну. — Вера поджала губы и ушла в дом.

Ярослава осталась на крыльце одна. Ветер трепал подол сарафана. По небу плыли низкие тучи. Где-то далеко гремело — гроза собиралась.

После обеда она сбежала. Сказала матери, что идёт в лес за травами для Миланы, — и ушла, не дожидаясь разрешения. Ей нужно было найти Радомира. Хватит ждать. Хватит бояться.

Лес встретил её прохладой и тишиной. Под ногами шуршала хвоя. Пахло сырой землёй и грибами. Ярослава шла знакомой тропой, сама не зная, куда. Радомира она никогда не видела. Знала только, что он живёт где-то в чаще, в старой сторожке, и что его изгнали из рода за неуправляемый дар. Милана говорила, что найти его непросто. Но где-то же надо начинать.

Она углублялась в лес, и чем дальше заходила, тем гуще становилась тишина. Птицы замолкли. Ветер стих. Только её шаги и дыхание. И странное, знакомое уже ощущение — будто за ней наблюдают.

Тропа вывела её к оврагу. На дне его, среди замшелых валунов, журчал ручей. И у ручья кто-то сидел.

Ярослава замерла. Человек. Мужчина. Он сидел на камне спиной к ней, но что-то в его позе — слишком спокойной, слишком уверенной для случайного путника — заставило её насторожиться.

Он обернулся.

На вид — чуть старше неё, может, двадцать пять. Тёмные волосы, небрежно перехваченные кожаным шнурком, спадали на плечи. Одежда простая, дорожная: тёмная рубаха, кожаная жилетка, высокие сапоги. Но выдавали глаза — карие, почти чёрные, с лукавым прищуром и чем-то таким во взгляде, от чего хотелось одновременно и довериться, и отступить на шаг.

— Здравствуй, девица, — сказал он, и голос у него оказался мягкий, обволакивающий, как мёд. — Какими судьбами в такой глуши?

— Я могу спросить то же самое, — ответила Ярослава.

— Справедливо. — Он улыбнулся, и улыбка эта была открытой, располагающей. — Меня Ратмиром звать. Я странник. Иду с юга, ищу работу. Может, подскажешь, есть ли в здешних краях кому кузнец или плотник нужен?

— В деревне кузня есть, — сказала Ярослава. — У Добрыни. Может, ему подручный нужен.

— Добрыня, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Сильное. А ты, стало быть, местная?

— Местная.

— И как звать тебя, местная?

— Ярослава.

— Ярослава. — Он кивнул, будто что-то для себя отметил. — Красивое имя. Редкое. Родовое, наверное? Из старых?

— Может быть, — она пожала плечами. — Я пойду. Мне нужно дальше.

— Далеко собралась? — он прищурился. — Там, дальше, уже чаща. Бурелом. И зверья разного хватает. Может, проводить?

— Я сама.

— Ну, как знаешь. — Он не стал настаивать. — Но если что — я пока тут побуду. У ручья. Вдруг передумаешь.

Ярослава пошла дальше, чувствуя спиной его взгляд. Странный он был, этот Ратмир. Слишком улыбчивый. Слишком обходительный. И появился в лесу — один, пеший, в такой глуши. Не похоже на простого странника.

Но сейчас ей было не до него. Нужно найти Радомира.

Она проплутала по лесу больше двух часов. Тропа петляла, раздваивалась, уходила в болотистую низину и терялась в зарослях папоротника. Ярослава устала, промочила ноги, исцарапала руки о колючий кустарник. Уже начало смеркаться, когда она наконец вышла к поляне, на которой стояла сторожка.

Это был старый охотничий дом — приземистый, сложенный из потемневших брёвен, с замшелой крышей и единственным окошком, в котором не горел свет. Вокруг — ни души. Только дымок над трубой говорил о том, что внутри кто-то есть.

Ярослава подошла к двери, занесла руку для стука — и замерла.

Дверь распахнулась сама.

На пороге стоял человек. Высокий, жилистый, с седыми волосами, стянутыми в хвост. Лицо изрезано шрамами — старыми, белёсыми, пересекавшими щёки и лоб, как трещины на пересохшей земле. Одна рука висела на перевязи и не сгибалась до конца. Глаза — серые, точь-в-точь как у отца, — смотрели на неё с прищуром.

— Ну здравствуй, племянница, — сказал он скрипучим, прокуренным голосом. — Долго же ты шла. Я уж думал, заблудилась.

— Вы знали, что я приду?

— Я много чего знаю. — Он отступил вглубь дома. — Заходи. Раз уж добралась.

Внутри было тепло. Пахло смолой, сушёными травами и чем-то ещё — острым, металлическим, как запах оружейной стали. На стенах висели пучки трав вперемешку с ножами, топорами и какими-то старыми оберегами. В углу чернела печь-каменка. На лавке лежала волчья шкура. И повсюду — следы одиночества. Горького, застарелого, как его шрамы.

— Садись, — он кивнул на лавку. — Рассказывай.

Ярослава села. Помолчала, собираясь с мыслями. А потом рассказала всё, что касалось дара. Сны. Перья. Искры. Вязь, которая чернеет в руках. Филин, который живёт в её тени. Милана и её чистка. Незнакомцы в лесу.

Про сватовство она промолчала — это было неважно. Не для него. Не сейчас.

Радомир слушал молча, не перебивая. Только пальцы его, лежавшие на колене, иногда чуть подрагивали — единственный признак того, что он вообще жив, а не превратился в статую.

— Значит, пробудился, — сказал он, когда она закончила. — А я-то думаю, чего это ко мне птица по ночам прилетает. Сидит на крыше, ухает. Я уж грешным делом решил — смерть моя пришла. А это, выходит, ты.

— Птица? Сюда прилетала?

— Несколько раз, — он хмыкнул. — Стучится в окно клювом, спать мешает. Я её гонял, гонял — бесполезно. Теперь понял. Она тебя ко мне вела.

Ярослава прижала ладонь к груди. Филин. Её филин. Искал её дядю, вёл её по лесу, стучался в чужие окна.

— Я не знаю, что мне делать, — сказала она. — Милана говорит, вы можете помочь.

— Могу, — Радомир поднялся, прошёлся по комнате. — Но учти: легко не будет. Твой дар — мужской, воинский. Он не для кружев и оберегов. Он для боя. Для защиты. Для убийства, если понадобится. Ты готова к такому?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. — Он остановился и посмотрел на неё в упор. — Можешь вернуться домой. Выйти замуж. Рожать детей. Плести вязь — кривую, косую, но плести. И каждую ночь просыпаться в холодном поту, потому что твой дар будет рваться наружу. А однажды он вырвется. И тогда мало никому не покажется.

Ярослава молчала.

— Или, — продолжал он, — можешь остаться здесь. Учиться. Укрощать свою силу. Принимать её. Но это больно. Трудно. И обратной дороги не будет.

Она подняла голову, встретила его взгляд. В серых глазах дяди горел огонь — холодный, ровный, как пламя свечи.

— Я остаюсь, — сказала она.

— Добро. — Он кивнул. — Тогда первое, что ты сделаешь, — перестанешь бояться своей тени. Буквально. Встань.

Ярослава встала.

— Закрой глаза. Дыши медленно. И слушай.

Она закрыла глаза. Вдох. Выдох. Тишина. И в этой тишине — что-то шевельнулось. Не снаружи. Внутри. Где-то глубоко, под сердцем, туго свернулась пружина.

— Слышишь?

— Да.

— Это твой дар. Не филин. Филин — только форма, которую он принял. А дар — вот он, внутри. Он ждал тебя много лет. Хватит прятаться.

Ярослава стояла с закрытыми глазами и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то огромное, тёмное, горячее. Не злое. Просто другое. И впервые она не пыталась его затолкать обратно.

— Открой глаза.

Она открыла. Радомир стоял напротив и смотрел на неё. А за его спиной, в тёмном углу, два янтарных огонька горели ровно и спокойно.

— Он здесь, — прошептала Ярослава.

— Конечно. Он всегда здесь. Это ты. Привыкай.

Она смотрела на янтарные глаза в темноте и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Как будто узел, затянутый много лет назад, начал потихоньку распускаться.

Домой она вернулась поздно, когда уже совсем стемнело. Усталая, но странно умиротворённая.

У калитки стоял Добрыня. Ждал.

— Слава! — он шагнул навстречу, и в голосе его было столько тревоги, что ей стало стыдно. — Ты где была? Я уж думал… мало ли что. После ярмарки-то. И этот дружинник крутится, всех расспрашивает.

— Я в порядке, Добрыня. Просто гуляла.

— В лесу? Одна? Весь день? — он покачал головой. — Слава, ты что-то скрываешь. Я же вижу.

— Всё хорошо. Правда.

Он взял её за руку — осторожно, почти робко.

— Я серьёзно тогда сказал. Если нужна помощь — любая. Я… я не знаю, что у тебя творится. Но я рядом. Всегда был.

Ярослава посмотрела на него. Простой. Надёжный. Добрый. Вот он — стоит перед ней, держит за руку, готовый на всё. Почему же сердце не бьётся быстрее? Почему внутри не разливается тепло, а только благодарность — спокойная, ровная, как вода в пруду?

— Спасибо, — сказала она. — Ты хороший, Добрыня. Самый лучший.

— Но? — он уловил то, чего она не сказала.

— Никаких «но». Просто… сейчас не время.

Он отпустил её руку. Кивнул. Улыбнулся — грустно, но с пониманием.

— Я подожду.

И ушёл, растворился в сумерках, а она ещё долго стояла у калитки и смотрела ему вслед.

Ночью снова ухал филин. Но теперь Ярослава не боялась. Она лежала в темноте и слушала этот голос — низкий, гортанный, перекатывающийся по лесу, как далёкий гром. Он звал её. И она знала: завтра она снова пойдёт к Радомиру.

Но сначала нужно было кое-что сделать.

Утром она нашла Милану и рассказала ей о своём плане. Ведунья выслушала — и едва не выронила кружку с отваром.

— Ты с ума сошла? — Милана аж об стол стукнула ладонью. — Он тебя ищет, Слава! Тварь ищет! То есть тебя!

— Именно поэтому. — Ярослава говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Если он будет рыскать сам, он рано или поздно раскопает правду. А если я буду рядом, я смогу направлять его. Отводить. Путать следы.

— Врёшь, — Милана прищурилась. — Не поэтому.

Ярослава отвела взгляд.

— Не поэтому, — повторила Милана тише. — Он тебе понравился.

— Это неважно.

— Это очень важно, Слава. — Милана подалась вперёд и взяла её за руку. — Потому что если ты привяжешься к тому, кто на тебя охотится, — это кончится плохо. Для вас обоих.

— Я не привяжусь. Мне просто нужно, чтобы он не докопался до правды. И всё.

— Ну-ну. — Милана отпустила её руку и вздохнула. — Делай как знаешь. Только будь осторожна. Он опасен. И не только тем, что ищет тварь.

— А чем ещё?

— Тем, что ты на него смотришь иначе.

Ярослава не нашлась с ответом.

Она вышла от Миланы и направилась к деревенскому колодцу, где, как ей сказали, дружинник поил коня. Шла и пыталась разложить всё по полочкам. Да, он ей интересен. Да, она хочет увидеть его снова. Но это не главное. Главное — контроль. Если Мирослав будет рядом, она сможет влиять на его расследование. Сможет уводить его по ложному следу. Сможет защитить себя и филина.

Так она себя убеждала. И почти верила.

Мирослав стоял у колодца. Конь пил воду, всхрапывая и мотая головой, а сам дружинник смотрел куда-то вдаль, поверх крыш. Когда Ярослава подошла, он обернулся не сразу — будто знал, что она здесь, но не хотел показывать виду.

— Ярослава, — сказал он наконец. — Опять мимо проходите?

— Нет. Я вас искала.

Он повернулся, и в серых глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти незаметное.

— Вот как? И зачем?

— Вы говорили, что ищете тварь. Ту, что нападает на людей. — Она подошла ближе, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я могу помочь.

— Вы? — он приподнял бровь. — И каким же образом?

— Я знаю лес. Знаю людей. Знаю, где искать и у кого спрашивать. Вы здесь чужой — вам каждый будет врать или отмалчиваться. А мне расскажут.

Он помолчал, разглядывая её. Взгляд был тяжёлым, испытующим — таким, от которого хотелось поёжиться, но Ярослава заставила себя выдержать его.

— Допустим, — сказал он. — А что взамен?

— Взамен вы оставите в покое того, кого найдёте. Если это будет не тварь. А просто… кто-то, кто не справился со своей силой.

Он долго молчал. Потом уголки его губ дрогнули — не улыбка, а так, намёк на неё.

— Вы странная, Ярослава. Знаете об этом?

— Знаю. Так что — договорились?

— Договорились. Когда начнём?

— Завтра. Сегодня у меня дела.

— Какие?

— Семейные, — она чуть улыбнулась. — Вы же знаете, у женщин из старых родов всегда много дел.

Он не ответил. Но взгляд его стал чуть теплее. На самую малость. На один короткий миг.

— До завтра, Ярослава.

— До завтра.

Она повернулась и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Внутри что-то звенело — тонко, радостно, тревожно. Она сама не знала, чего в ней больше: холодного расчёта или глупого, неуместного интереса к человеку, который мог стать её врагом.

И ещё она знала: Милана права. Она на него иначе смотрит.

Лес встретил её привычной тишиной. Она шла к сторожке Радомира, но у ручья снова увидела его — Ратмира. Он сидел на том же камне, что и вчера, и что-то строгал ножом.

— Снова ты? — спросила она, останавливаясь.

— Снова я, — он поднял голову и улыбнулся. — А ты всё бродишь по лесу одна. Не боишься?

— Я не из пугливых.

— Вижу. — Он отложил нож, поднялся. — Слушай, я в деревню сходил. С кузнецом твоим говорил, с Добрыней. Хороший парень. Взял меня подручным.

— Поздравляю.

— Вот, — он развёл руками, — так что я теперь тут осёдло. Может, ещё увидимся.

— Может быть.

Она пошла дальше. Что-то в этом Ратмире было не так. Слишком он легко вписался. Слишком быстро оказался в нужном месте. Но сейчас ей было не до него. Сейчас её ждал Радомир. И первый настоящий урок.

Она ускорила шаг. Лес расступался перед ней, тропа становилась знакомой, почти родной. И где-то в вышине, над верхушками сосен, бесшумной тенью скользил филин. Её филин. Её дар. Её сила.

Впервые за много лет Ярослава не чувствовала себя одинокой.