Утро началось с перьев.

Ярослава проснулась поздно — солнце уже поднялось над частоколом и заливало комнату жидким, негреющим светом. Первое, что она увидела, открыв глаза, — серый пух на подушке. Не одно перо, как в прошлый раз. Целая россыпь. Мелкие, с мягкими краями, они лежали так, будто кто-то вытряхнул их из невидимого мешка прямо над её головой, пока она спала.

Она взяла одно, повертела в пальцах. Прохладное. Пахнет сухой травой и нагретой солнцем сосновой корой.

— Ты снова здесь был, — прошептала она.

Ответа не последовало. Только тишина и далёкий крик петуха за окном.

Она торопливо сгребла перья в ладонь, сунула под подушку. Ни к чему, чтобы кто-то видел. Сначала — разобраться самой.

Умылась ледяной водой из кувшина, надела сарафан попроще, затянула пояс. В зеркало не смотрелась — в последние дни отражение её раздражало. Слишком много всего показывало такого, к чему она пока не была готова.

За завтраком собрались почти все. Отец, против обыкновения, не уехал — сидел во главе стола, хмурый и молчаливый, ковырял ложкой кашу. Мать держала спину прямо, как натянутая тетива. Вера с Лизой перешёптывались, косясь на Ярославу.

Разговор начался без предисловий.

— Завтра приедет сваха от Рогозиных, — объявила мать. — Старший сын у них — видный жених. Хозяйство крепкое, дом полная чаша. И характером не буйный.

Ярослава отложила ложку.

— Я не хочу замуж за Рогозина.

— А кого ты хочешь? — мать поджала губы. — Ты в двадцать лет до сих пор не пристроена. Дара женского у тебя нет. Вязь в руках горит. Кому ты нужна, кроме как Рогозину?

— Может, и никому, — сказала Ярослава. — Может, я вообще замуж не пойду.

Повисла тишина. Даже Вера с Лизой замолкли. Отец поднял голову, посмотрел на неё долгим взглядом — и снова уткнулся в тарелку. Ни слова. Ни слова поддержки. Ни слова против.

— Пойдёшь, — отрезала мать. — Завтра наденешь лучший сарафан. Улыбнёшься свахе. Покажешь всё, чему тебя учили. А то, что не умеешь, — скроешь. Поняла?

Ярослава поднялась из-за стола.

— Я пойду. Дела есть.

— Какие у тебя дела? — мать сузила глаза.

— По хозяйству.

Она вышла, не дожидаясь ответа. В спину летел неодобрительный шёпот, но она уже не слушала.

На дворе было зябко. Туман рассеялся, но небо оставалось низким, серым, обещая дождь к вечеру. Ярослава накинула плащ и решила сходить в кузню — ещё вчера мать велела забрать починенный ухват. Повод был так себе, но хоть какая-то причина уйти из дома.

Кузня стояла на краю деревни — приземистое строение из потемневших брёвен, над которым даже в самый тихий день курился дымок. Оттуда доносился ровный перестук молота. Густой, размеренный, он был слышен издалека и почему-то всегда действовал на Ярославу успокаивающе.

У распахнутых дверей её встретил Добрыня.

Она знала его с детства — сын кузнеца, старше неё года на три. Широкоплечий, русоволосый, с руками, на которых мышцы перекатывались под загорелой кожей, как речные камни под водой. И с глазами — ясными, серыми, всегда глядящими на неё чуть дольше, чем следовало.

— Слава! — он улыбнулся, отложил щипцы и вытер руки о кожаный фартук. — Давно тебя не было.

— Здравствуй, Добрыня. Я за ухватом.

— Помню, помню. Готово всё. — Он кивнул на лавку у стены, где лежал починенный ухват, аккуратно перетянутый новым железным кольцом. — Я его ещё вчера сделал. Думал, зайдёшь.

— Мать только сегодня отправила.

— А сама бы не зашла? — он смотрел на неё с лёгкой укоризной, но без обиды.

Ярослава пожала плечами.

— Дел много.

— Каких? — он хмыкнул. — Вязь плести?

— И это тоже.

Он помолчал, а потом вдруг сказал, понизив голос:

— Слышал я, что на ярмарке случилось. Болтают всякое. Будто на Паньку-дурачка кто-то напал. Лицо в клочья. Он орёт всем, что крылатая тварь его драла. — Добрыня помедлил. — Ты там была, Слава?

— Была.

— И… что это было?

Она посмотрела на него. В его глазах не было страха — только беспокойство. Искреннее, тёплое. Он всегда был таким — простым и надёжным, как вот эта кузня, как молот в его руке. С ним было спокойно. С ним можно было быть просто Славой — не наследницей, не неумехой, не вместилищем странного дара.

Но именно поэтому она не могла сказать ему правду.

— Не знаю, — сказала она. — Я не видела. Может, собака.

— У собаки когтей таких не бывает, — покачал головой Добрыня. — Я раны видел. Там три полосы, глубокие. Как от крупной птицы.

— Может, филин. Или ястреб.

— Ястреб на человека не нападает. — Он подошёл ближе. Взял ухват, протянул ей. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и он чуть задержал руку. — Слава. Если тебе нужна будет помощь… любая… ты скажи. Я серьёзно.

— Спасибо, — она взяла ухват и отступила на шаг. — Но у меня всё хорошо.

— Не ври, — сказал он тихо. — У тебя глаза как у загнанной лошади. И руки дрожат.

Ярослава опустила взгляд. Пальцы действительно подрагивали. Она сжала их в кулак.

— Я справлюсь, Добрыня.

— Я знаю, — он улыбнулся — открыто, тепло, без тени сомнения. — Ты всегда справляешься. Просто помни, что я рядом.

Она кивнула и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Хороший он. Добрый. И любит её — она знала это с детства, просто никогда не позволяла себе думать об этом всерьёз. Добрыня — это тихая гавань. Простая жизнь. Дом, хозяйство, дети. То, чего хочет для неё мать.

Но внутри неё, где-то глубоко под сердцем, билось другое. Тёмное. Сильное. Непонятное. И оно требовало совсем иного.

Она шла обратно через деревню, когда увидела его.

У околицы стояли трое верховых. Кони — гнедые, поджарые, не крестьянские — переступали с ноги на ногу, всхрапывая, и от них валил пар. Двое всадников были в кольчугах и при оружии — обычная княжеская дружина. Но третий, который спешился и разговаривал со старостой, выглядел иначе.

Высокий. Широкие плечи под тёмным плащом. Светлые волосы, коротко стриженные, выбивались из-под шапки. Лицо — резкое, точно вырезанное из дерева твёрдой рукой: прямой нос, твёрдый подбородок, светлые брови вразлёт. И глаза — серые, холодные, как зимнее небо.

Он повернулся, и их взгляды встретились.

На мгновение — всего на одно короткое мгновение — что-то внутри Ярославы дрогнуло. Не страх. Не любопытство. Что-то другое, чему она пока не знала названия. Как будто две струны, натянутые в разных концах комнаты, зазвучали в унисон.

Она отвела взгляд первой.

— Кто это? — спросила она у проходящей мимо бабки Агафьи.

— Княжьи люди, — прошамкала та. — Ищут кого-то. Говорят, в округе тварь завелась. Народ пугает. Вот, стало быть, прислали дружинника разобраться. Мирославом звать.

Мирослав.

Ярослава повторила имя про себя. Звучало как удар меча по щиту — коротко, твёрдо, безжалостно.

Она прошла мимо, не оборачиваясь, но спиной чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Изучающий. Такой же, каким она сама — она теперь это понимала — смотрела на мир, когда внутри включался тот самый механизм.

Дома её догнала тревога.

Она закрылась в своей комнате, села на лавку. В голове крутились обрывки мыслей. Княжий дружинник ищет «тварь». Ту самую, что разодрала лицо Паньке. И он здесь — в её деревне. Спрашивает. Ищет.

А что, если найдёт?

Что, если свяжет одно с другим — её, ярмарку, исцарапанного парня, слухи о странной девице, у которой в руках горит вязь?

Она подошла к окну, отдёрнула занавеску. Внизу, у колодца, стоял Добрыня и разговаривал с Мирославом. О чём — не слышно, но по тому, как кузнец хмурился и качал головой, разговор был не из приятных.

Мирослав что-то спросил. Добрыня ответил. Потом помолчал и добавил — Ярослава видела это по губам — что-то вроде: «Не тронь её».

Мирослав чуть склонил голову набок, как птица, заметившая добычу. Улыбнулся — холодно, одними уголками губ. И отошёл.

Ярослава отпустила занавеску.

Сердце билось где-то в горле. Не от страха. От чего-то другого.

Вечером она пошла к Милане. Нужно было рассказать про незнакомцев в лесу, про перья, про всё, что случилось. И про дружинника — тоже. Милана была единственной, кто мог понять.

Она шла через сад, кутаясь в плащ. Смеркалось. Небо на западе ещё теплилось жёлтой полосой, но над лесом уже сгущалась синева. Ветер шевелил голые ветки яблонь. Пахло влажной землёй и дымом — где-то топили печь.

У калитки, ведущей к Миланиному дому, кто-то стоял.

Ярослава замедлила шаг. В сумерках фигура была неясной, но она узнала его сразу — по развороту плеч, по тому, как он стоял, чуть сместив вес на одну ногу, точно готовый к броску.

Мирослав.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос оказался ниже, чем она ожидала. Глубже. — Вы Ярослава, верно? Дочь Белозеровых?

— Допустим, — она остановилась в нескольких шагах. — Что вам нужно?

— Поговорить. — Он не двинулся с места, не сделал попытки приблизиться. — Я опрашиваю всех, кто был на ярмарке. Вы ведь там были?

— Была.

— И что видели?

— Ничего особенного. Ярмарка как ярмарка.

— А человека с исцарапанным лицом? Некоего Паньку? Говорят, вы как раз проходили мимо, когда это случилось.

— Мало ли что говорят.

Он помолчал, разглядывая её. Даже в сумерках Ярослава чувствовала этот взгляд — острый, цепкий, ничего не упускающий.

— У вас интересная манера отвечать, — сказал он наконец. — Вроде бы и не врёте, а правды не говорите.

— Это преступление?

— Нет. — Он чуть улыбнулся. — Это любопытно.

Между ними повисла пауза. Ярослава не знала, что сказать. Обычно она легко отшивала непрошеных собеседников — холодным взглядом, резким словом. Но сейчас… Что-то мешало.

Что-то в нём было. Не только угроза. Что-то ещё. Что-то знакомое.

— У вас дар, — сказал он вдруг.

Ярослава замерла.

— Я чувствую, — продолжил он, и голос его стал тише, почти интимным. — У меня тоже есть. Не такой сильный, как у некоторых. Но достаточный, чтобы почувствовать собрата. Или… — он помедлил, — сестру.

Внутри у неё всё сжалось. Никто и никогда не называл её так. Собрат. Сестра. Словно она была частью чего-то. Словно не одна.

— Вы ошибаетесь, — сказала она.

— Возможно. — Он не стал спорить. — Но если нет — будьте осторожны. В округе неспокойно. И тварь, которую я ищу… она может быть ближе, чем кажется.

Он развернулся и пошёл прочь, не прощаясь. Тёмный плащ взметнулся за спиной. Шаги стихли в сгущающейся темноте.

Ярослава стояла и смотрела ему вслед. Сердце колотилось. Ладони взмокрели. Она злилась — на него, на себя, на то, что не могла найти правильных слов. И одновременно — впервые за долгое время — она чувствовала что-то кроме одиночества.

Он понял. Он почувствовал.

И это меняло всё.

У Миланы она просидела до темноты. Рассказала про Мирослава, про незнакомцев в лесу, про перья на подушке. Ведунья слушала молча, помешивая травяной отвар в глиняной кружке.

— Дружинник — это плохо, — сказала она наконец. — Если он ищет «тварь» и у него есть хоть капля чутья, он выйдет на тебя. Рано или поздно.

— Я знаю.

— А те двое, в лесу… — Милана нахмурилась. — Это ещё хуже. Они не из княжьих людей. Князь своих не присылает тайком. Значит, это кто-то ещё. Кто-то, кто знает про твой дар.

— Откуда? Мы сами только вчера узнали.

— Не знаю, — Милана поставила кружку на стол. — Но тебе надо идти к Радомиру. Прямо завтра. Не откладывай.

— А как же сваха? — Ярослава криво усмехнулась. — Мать меня прибьёт, если я не явлюсь.

— Выбирай, — сказала Милана серьёзно. — Сваха или жизнь. Потому что эти люди, — она кивнула в сторону окна, за которым чернел лес, — вернутся. И в следующий раз филин может не успеть.

Ярослава долго молчала. Потом поднялась, накинула плащ.

— Я пойду завтра. С утра. Сразу после свахи.

— Удачи. — Милана взяла её за руку, сжала крепко, до боли. — И… Слава. Этот дружинник. Будь с ним осторожна. Он опасен.

— Знаю.

— Не поэтому. — Милана посмотрела ей прямо в глаза. — Ты на него не так смотришь.

Ярослава вспыхнула, хотела возразить — и не смогла. Потому что Милана была права.

Она вышла в ночь. Холодный воздух ударил в лицо. Где-то в лесу ухал филин.

И впервые ей показалось, что он ухает не просто так. А зовёт.