Решение пришло не сразу.

Ярослава промучилась им всю ночь — лежала без сна, смотрела в потолок, считала трещины на побелке. Раз-два-три. Раз-два-три. Старая привычка, ещё из терема. Только теперь она считала не для того, чтобы успокоиться, а для того, чтобы собраться с мыслями.

Завтра они уходят. На рассвете. На север. В спорные земли. Возможно, навсегда.

А она так и не попрощалась с родителями.

С матерью, которая всю жизнь требовала от неё быть той, кем она не могла быть. С отцом, который отводил глаза и молчал. Да, они не поняли её. Да, они отвергли её на совете. Да, мать сказала те ужасные слова: «Ты позоришь род». Но они были её семьёй. Единственной. И уйти, не сказав ни слова, не попытавшись напоследок достучаться, — это было бы неправильно.

Она сама не заметила, как перестала их ненавидеть. Может быть, после разговора с Радомиром. Может быть, после слияния с Сумраком, когда всё внутри наконец-то встало на свои места. Может быть, просто потому, что ненависть — слишком тяжёлая ноша, а она и так несла слишком много.

Она села на лавке. За окном ещё было темно. Радомир спал, укрывшись тулупом. Мирослав, свернувшись у печи, дышал ровно и глубоко.

— Сумрак, — позвала она тихо.

Тень за спиной шевельнулась. Филин вышел из мрака и сел на подоконник.

— Я должна сходить туда. Попрощаться. Ты со мной?

Сумрак моргнул. Она знала: он всегда с ней.

Она оделась быстро, стараясь не шуметь. Накинула тулуп, затянула пояс, сунула за голенище нож, подаренный Добрыней. На мгновение задержалась у двери — посмотрела на спящих Радомира и Мирослава. Двое мужчин, которые стали ей ближе, чем кто-либо из кровной родни. Учитель. Защитник. Два человека, ради которых она была готова на всё.

«Я скоро вернусь», — сказала она мысленно. И вышла в предрассветную тьму.

Дорога до терема заняла около часа. Ярослава шла знакомым лесом — тем самым, где впервые встретила Ратмира, где сидела три дня у ручья, где училась призывать Сумрака. Теперь каждый шаг отдавался в сердце глухой болью. Она покидала эти места. Возможно, навсегда.

У околицы остановилась. Терем стоял на холме, тёмный и молчаливый. В одном окне горел свет — в кабинете отца. Он не спал. Как всегда.

Она пошла через двор, и домочадцы, уже начавшие просыпаться, расступались перед ней.

Первой её увидела кухарка — та самая, что когда-то шарахалась от неё в коридоре. Она вышла из людской с ведром в руке, увидела Ярославу — и замерла. Ведро качнулось, вода плеснула через край. Кухарка открыла рот, чтобы что-то сказать, — и не смогла. Просто смотрела, как Ярослава проходит мимо, прямая, спокойная, с незримой тенью за плечами.

У конюшни стоял старый конюх. Он поклонился — впервые за всю жизнь. Ярослава помнила, как в детстве он ворчал, когда она приходила смотреть на лошадей: «Ходят тут всякие, пугают скотину». Теперь он кланялся. Она кивнула в ответ.

У крыльца её ждала Лиза. Младшая кузина, заплаканная, бледная, бросилась навстречу и схватила за руки.

— Слава! Ты вернулась! Я знала! Я верила!

— Я не вернулась, Лиза. Я пришла попрощаться.

— Попрощаться? — Лиза отшатнулась. — Но… куда ты? Надолго?

— На север. В спорные земли. Возможно, надолго.

Лиза всхлипнула. Потом вдруг обняла её — порывисто, крепко, как не обнимала никогда раньше.

— Ты самая смелая из нас, — прошептала она. — Самая сильная. Я всегда знала это. Всегда. Просто боялась сказать.

— Теперь сказала. — Ярослава мягко отстранила её. — Береги себя, Лиза. И никому не позволяй говорить, кто ты и какой тебе быть.

Лиза кивнула, вытирая слёзы. Ярослава пошла к крыльцу.

На верхней ступеньке стояла мать.

Она вышла, наверное, на шум. Или почувствовала. Или просто не спала — как отец. Она стояла в дверях терема, кутаясь в шаль, и смотрела на дочь.

Ярослава остановилась у нижней ступеньки. Подняла голову. Их взгляды встретились.

Сколько всего было в этом взгляде. Обида — старая, застарелая, как незаживающая рана. Горечь — от всех слов, которые были сказаны и не сказаны. Страх — не за себя, за дочь. И где-то глубоко, на самом дне — надежда. Робкая, почти незаметная. Но Ярослава теперь видела всё. Она больше не была той слепой девочкой, что выбежала из этого дома, хлопнув дверью.

— Я пришла попрощаться, — сказала она.

Мать не ответила. Только пальцы, сжимавшие шаль, побелели.

— Мы уходим сегодня на рассвете. На север. В спорные земли.

— С кем — мы? — Голос матери был сухим, надтреснутым.

— С Радомиром. И с Мирославом.

— С изгоем и с бывшим дружинником, — мать горько усмехнулась. — Хорошая компания.

— Лучшая, — спокойно ответила Ярослава. — Радомир научил меня управлять даром. Мирослав защищал меня, когда другие хотели забрать силой. Они — моя семья. Не по крови. По выбору.

Мать вздрогнула. По выбору. Эти слова ударили её сильнее, чем любые упрёки.

— Ты считаешь, что мы тебя не выбирали? — спросила она.

— А разве выбирали? — Ярослава поднялась на ступеньку. — Ты всю жизнь пыталась сделать из меня другую. Правильную. Удобную. Ту, что плетёт вязь, носит обереги, улыбается свахе. Но я — не она. Я никогда ею не была.

— Я знаю, — прошептала мать.

— Тогда почему? Почему ты не приняла меня такой, какая я есть?

Мать долго молчала. Потом вдруг опустилась на ступеньку — прямо там, где стояла, не заботясь о холоде и о том, что подол намокнет. Закрыла лицо руками.

— Потому что я боялась, — сказала она глухо. — Боялась за тебя. С самого твоего рождения. Ты была другая. Всегда другая. Я смотрела на тебя и видела… не знаю. Что-то тёмное. Что-то сильное. Что-то, что я не могла понять. И я пыталась… я пыталась сделать тебя нормальной. Безопасной. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не пришёл за тобой.

— Как пришли сейчас.

— Да. — Мать подняла голову. В глазах её стояли слёзы. — Я знала, что этот день настанет. Знала с тех пор, как ты впервые посмотрела на меня этим своим тяжёлым взглядом. Я просто надеялась, что успею… спрятать тебя. Уберечь.

— От чего? От меня самой?

— От мира. От людей, которые боятся таких, как ты. От дознавателей. От князя. От всего. — Она всхлипнула. — Я плохая мать. Я знаю. Я говорила тебе ужасные вещи. Я требовала невозможного. Но я… я правда хотела как лучше.

Ярослава смотрела на неё. На эту женщину, которую она всю жизнь считала холодной и жестокой. Которая требовала, приказывала, упрекала. И только теперь она увидела: за всем этим стоял страх. Не злоба. Не презрение. Страх. Страх потерять дочь.

— Ты не плохая мать, — сказала она тихо. — Ты просто не знала, что со мной делать. И я не знала, что делать с собой.

Она опустилась на ступеньку рядом с матерью. Взяла её за руку — холодную, дрожащую.

— Я не та дочь, которую ты ждала, — сказала она. — Я не та, кого ты хотела. Но я та, кто у тебя есть.

Мать посмотрела на неё. Долго. Молча. А потом вдруг подалась вперёд и обняла — крепко, отчаянно, как обнимают то, что боялись потерять навсегда.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости.

— И ты меня, — ответила Ярослава. — За всё.

Они сидели на холодных ступенях терема — мать и дочь, — и плакали. И в этих слезах растворялись годы обид, годы непонимания, годы молчания. Это не было полным прощением — до него ещё далеко. Но это было началом. Первым шагом.

Сумрак, невидимый для чужих глаз, сидел на перилах крыльца и смотрел на них янтарными глазами. И в его взгляде Ярослава прочла то, что он не мог сказать словами: «Вот видишь. Они тоже умеют любить. Просто не всегда знают как».

Отец вышел на крыльцо, когда небо уже начало сереть.

Он остановился в дверях — высокий, сутулый, с красными от бессонницы глазами. Смотрел на жену и дочь, сидящих на ступенях. На их заплаканные лица. На их руки, сплетённые вместе.

Ярослава подняла голову. Встретилась с ним взглядом.

В его глазах она увидела не разочарование — как привыкла видеть все эти годы. Она увидела страх. Тот самый страх, о котором говорил Радомир. Страх потерять дочь так же, как он когда-то потерял брата.

— Отец, — сказала она.

Он не ответил. Только стоял и смотрел.

— Я ухожу. Сегодня. На север. С Радомиром.

При имени брата он вздрогнул. Но ничего не сказал.

— Я знаю, что ты его не простил, — продолжала она. — Знаю, что ты боишься дара. Боишься, что я повторю его ошибки. Но я не повторю. Я научилась. Он научил меня.

Отец молчал. Потом вдруг сказал — глухо, хрипло, словно каждое слово давалось с трудом:

— Я не боюсь дара. Я боюсь за тебя.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Он шагнул вперёд. — Когда Радомир… когда это случилось, я был там. Я видел, как филин разорвал ему лицо. Я видел, как он сидел на полу и смотрел на свои руки, и не узнавал их. Я видел, во что превращается человек, который не может контролировать свою силу. И когда ты сказала, что у тебя такой же дар… — он запнулся, — я увидел это снова. Увидел тебя на его месте.

— Этого не случится, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не одна. — Она поднялась со ступеньки. — У меня есть Радомир. Он научил меня сдерживать дар. Есть Мирослав — он защищает меня. Есть Сумрак — он часть меня, и я его контролирую. Я не та испуганная девчонка, которая сбежала из дома. Я изменилась, отец. Посмотри на меня.

Он посмотрел. Долго. Внимательно. На её прямую спину, которой она больше не горбилась. На её поднятый подбородок. На её глаза, в которых теперь, он видел, временами вспыхивал янтарный огонь.

— Ты изменилась, — признал он.

— Я стала собой. Той, кем всегда должна была быть.

Отец опустил голову. Плечи его поникли. И вдруг он сказал то, чего Ярослава ждала всю жизнь:

— Я горжусь тобой.

Три слова. Всего три. Но они перевернули всё внутри неё. Она шагнула к отцу. Взяла его за руку — шершавую, тяжёлую, с белёсым шрамом от локтя до запястья.

— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю.

— Я буду ждать.

Она обняла его — впервые за много лет. И он обнял её в ответ — неловко, неумело, как человек, который давно забыл, что такое тепло. Но это было самое настоящее объятие. Отцовское.

Мать, всё ещё сидевшая на ступенях, смотрела на них и плакала. Но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Очищающие.

Рассвет уже занимался, когда Ярослава вышла за ворота терема. На душе было странно: легко и горько одновременно. Она попрощалась. Она сказала всё, что хотела сказать. Она получила то, чего не ждала: прощение. Признание. Любовь.

Сумрак скользнул с крыши и опустился ей на плечо — огромный, серый, с глазами, горящими, как два янтарных солнца. Он больше не прятался. Она больше не пряталась.

На полпути к сторожке её догнала Лиза. Запыхавшаяся, с мешочком в руках.

— Слава! Подожди!

— Что такое?

— Вот. — Лиза сунула ей мешочек. — Это от Веры. Она не решилась сама прийти, но просила передать. Там сушёные ягоды и оберег. Старый. Бабушкин.

Ярослава развязала мешочек. Внутри лежал маленький серебряный оберег — птица с расправленными крыльями, точь-в-точь как тот, что подарила Милана. И записка, нацарапанная корявым Вериным почерком: «Прости меня. Возвращайся живой».

— Передай ей спасибо, — сказала Ярослава.

— Обязательно. — Лиза помялась. — Слава… а можно я тебя обниму ещё раз?

— Можно.

Они обнялись. Потом Ярослава легко, впервые за долгое время, засмеялась:

— Береги их. Родителей. Веру. Всех. Ты теперь за старшую.

— Я? — Лиза округлила глаза. — Но я же младшая!

— Ты сильнее, чем думаешь. — Ярослава сжала её плечо. — Просто ты ещё этого не знаешь.

И пошла дальше, оставив Лизу стоять на тропе с круглыми от удивления глазами.

В сторожку она вернулась, когда солнце уже поднялось над лесом. Радомир и Мирослав уже проснулись и собирали последние вещи.

— Где ты была? — спросил Мирослав. Голос его был спокойным, но в глазах мелькнула тревога.

— В тереме. С родителями.

Радомир поднял бровь.

— И как?

— Хорошо. — Она сняла тулуп. — Мы поговорили. По-настоящему. Впервые за много лет.

— Они приняли тебя?

— Да. — Она помолчала. — Не сразу. Не полностью. Но это начало.

Радомир кивнул. Ничего не сказал, но она видела: он рад. Может быть, даже больше, чем показывал.

— Ты готов простить отца? — спросила она.

— Я? — Он усмехнулся. — Я его простил давно. Это он меня не простил.

— Может быть, когда-нибудь…

— Может быть. — Он отвернулся к печи. — Но не сегодня. Сегодня у нас другая задача.

— Дорога на север, — сказал Мирослав.

— Да. Спорные земли. Новая жизнь.

Ярослава подошла к окну. Посмотрела на лес, на снег, на тропу, уходящую вдаль. Туда, где за Чёртовым оврагом начинался новый мир. Опасный. Неизвестный. Свободный.

Она была готова.

— Тогда идём, — сказала она.