На следующее утро А-Шу снова стоял у стены в кабинете отца. В руках он держал поднос с чайником, но пить пока никто не просил. Он стоял неподвижно, опустив глаза, и ждал.

«Ты — мой сын». Эти слова звучали в его голове снова и снова. Он не спал почти всю ночь, ворочаясь на циновке и перебирая в голове каждое слово, сказанное отцом. Он чувствовал, как его сердце сжималось от этих слов, и не мог поверить, что это правда.

Он — сын! Настоящий сын. Не просто подкидыш, не просто мальчик из деревни. А тот, кого ждали семь лет. Но вместе с теплом он чувствовал и страх — страх, что он не оправдает надежд, страх, что кто-то узнает правду, страх, что его снова отправят в деревню. Он не знал, как справиться с этим, но знал, что должен быть сильным. Он должен быть осторожным. Он должен быть незаметным. Он должен был найти своё место в этом новом мире.

Ли Хунчжан сидел за большим столом, разбирая бумаги. Рядом, у окна, за маленьким столиком, сидел мальчик лет десяти. А-Шу видел его впервые — вчера его не было в кабинете. Этот мальчик что-то писал — медленно, аккуратно, выводя иероглифы в тетради. Он был одет в строгий тёмный халат, и держался с достоинством, как человек, привыкший к своему месту.

А-Шу смотрел на него исподлобья, стараясь не поднимать головы. «Кто он? — думал А-Шу. — Ещё один слуга? Или кто-то из семьи?» Он не знал. Он знал только, что его отец — Ли Хунчжан — сидит за столом, а он, А-Шу, стоит у стены с подносом, как настоящий слуга. Он думал о том, что вчерашний день изменил его жизнь навсегда. Он думал о матери, которую никогда не видел, о приёмной семье в горах, о дяде, который привёз его сюда. Он думал о том, что теперь он здесь, в этом большом доме, и никто не знает, кто он на самом деле.

— А-Шу, — сказал Ли Хунчжан, не поднимая глаз. — Налей чай, — он продолжал писать, а А-Шу подошёл к столу, наполнил чашку и снова замер у стены.

В дверь постучали, и вошли двое чиновников. Они поклонились Ли Хунчжану, сели на стулья и начали говорить о делах. А-Шу стоял у стены, опустив глаза, и слушал.

— Поставки зерна в этом году ниже обычного, — говорил один. — Крестьяне жалуются на засуху. Если не уменьшить налоги, они не смогут пережить зиму.

— Мы должны уменьшить налоги, — сказал второй. — Иначе они не выживут. А если они умрут, кто будет платить налоги в следующем году?

— А если мы уменьшим налоги, хватит ли денег на армию? — спросил Ли Хунчжан, пощёлкивая нефритовыми четками, на что чиновники переглянулись. Они не знали ответа.

А-Шу слушал и запоминал. Он не понимал всех слов, но чувствовал, что это важно. Он смотрел на чиновников исподлобья, стараясь запомнить их лица. Один — седой, с морщинистым лицом. Другой — моложе, с тонкими усиками. Он запоминал.

Он думал о том, что видел по дороге в Нанкин. Сожжённые деревни, пустые дома, люди с пустыми глазами. Он помнил, как дядя говорил ему: «Война кончилась, но страна ещё не оправилась». Теперь он слышал эти слова снова, но уже другими голосами. Он думал о крестьянах, которые не могли прокормить свои семьи. Он думал о солдатах, которые голодали. Он думал о том, что налоги нужны, чтобы армия могла защищать страну, но если люди умрут, то и налоги платить будет некому. Это была замкнутая петля, которую он не мог разорвать.

Он вспомнил, как в горах беженцы рассказывали о тайпинах. Они говорили о разрушенных храмах, о сожжённых домах, о людях, которые умирали от голода. Тогда А-Шу слушал и не понимал, почему это происходит. Теперь он начинал понимать. Война была не просто боями и смертями. Война разрушала всё, что люди строили годами. Она высасывала из страны силы, как яд из раны. А восстанавливать приходилось тем, кто выжил.

— Мы можем уменьшить налоги на время, — сказал молодой чиновник. — А потом, когда урожай восстановится, мы вернём их на прежний уровень.

— А если урожай не восстановится? — спросил старый, на что молодой чиновник не ответил.

— Мы не можем просто снижать налоги каждый раз, когда случается неурожай, — сказал Ли Хунчжан. — Это не решение. Это отсрочка. Нужно, чтобы у людей был другой заработок, кроме земли.

— Какой? — спросил молодой чиновник.

— Я видел в Шанхае ткацкие станки. Один станок заменяет десять ткачей. Если мы поставим такие станки у нас, мы сможем продавать ткани, а не покупать их у иностранцев. Деньги пойдут в казну, а крестьяне смогут работать на фабриках, когда в поле нет дела.

Чиновники переглянулись. Они не понимали, о чём говорит их господин. Но А-Шу чувствовал, что отец говорит о чём-то важном. Он говорил не просто слова — он говорил о том, что видел сам. А-Шу слушал и запоминал.

Через полчаса чиновники ушли. Ли Хунчжан проводил их взглядом, потом повернулся к Цзинфану.

— Что ты понял? — спросил он с характерным прищуром.

— Они боятся, что без налогов армия ослабнет, — ответил Цзинфан. — Но без зерна крестьяне умрут с голоду. Нужно найти баланс.

— Хорошо, — сказал Ли Хунчжан. Он перевёл взгляд на А-Шу, который всё ещё стоял у стены с подносом в руках. — А-Шу, — А-Шу поднял голову. — Что ты запомнил?

— Двое чиновников, — ответил он, не колеблясь. — Один старый, с седой бородой. Второй молодой, с усиками. Они говорили о налогах и о голоде. Ещё вы говорили про ткацкие станки в Шанхае, но вы сказали, что это лучше, чем просто снижать налоги, — сказал он, чуть запнувшись на сложном выражении "ткацкие станки".

Ли Хунчжан посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо. Ты понял. Цзинфан, подойди, — сказал он, а Цзинфан закрыл тетрадь, встал и подошёл к столу. Он встал рядом с А-Шу, но не смотрел на него.

— Это — А-Шу, — сказал Ли Хунчжан, указывая на мальчика. — Он будет жить здесь и учиться вместе с тобой, — сообщол он, а затем перевёл взгляд на Цзинфана.

— А это — Ли Цзинфан, мой старший сын.

А-Шу и Цзинфан обменялись короткими поклонами. А-Шу поклонился чуть глубже, как положено слуге. Цзинфан кивнул в ответ, его взгляд был любопытным, но сдержанным. Ли Хунчжан посмотрел на них обоих. Его голос стал тише, но твёрже.

— Теперь вы должны знать правду. Цзинфан — мой приёмный сын. А А-Шу — мой родной сын от первой жены, госпожи Чжоу. Вы оба должны знать, что вы — братья. Не по крови, но по судьбе. В этом доме у вас нет никого, кроме друг друга. Вы будете учиться вместе, вы будете жить рядом, вы будете защищать друг друга. Это моя воля. И наша общая тайна, — сказал он, особо подчеркнув слово "тайна". Цзинфан первым опустил голову.

— Я понял, отец, — сказал он. А-Шу смотрел на него и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь.

— Я понял, господин, — сказал он, на что Ли Хунчжан кивнул.

— Идите. Познакомьтесь друг с другом.

Они вышли из кабинета, и А-Шу почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал, что он должен быть осторожным. Он должен быть тихим. Он должен быть незаметным. И он должен был найти своё место в этом новом мире.

Они вышли из кабинета и пошли по коридору. Цзинфан шёл впереди, А-Шу — чуть позади, как и положено слуге. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке слышались голоса слуг.

— Ты откуда? — спросил Цзинфан, не оборачиваясь.

— Из гор, — ответил А-Шу. — Из деревни Саньцзявань.

— Я не знаю такой деревни.

— Она далеко. В горах, в Аньхое. Дорога заняла больше недели.

Цзинфан хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из-за поворота показалась женщина.

А-Шу увидел её краем глаза, и его сердце сжалось. Она была невысокой, но держалась так, что сразу становилось ясно — это хозяйка дома. Тёмно-синий ханьфу, строгая причёска, проницательные глаза, которые, казалось, видели всё насквозь. При всей её строгости, госпожа Чжао была красива. Во всяком случае так о ней думал А-Шу, насколько ему хватало его детского разумения. Он не знал, как описать эту красоту — она была не той, что согревает, а той, что заставляет людей подчиняться. В ней чувствовалась сила, которая притягивала и пугала одновременно. За ней шли две служанки — бесшумные, с опущенными глазами.

Цзинфан остановился и низко поклонился. А-Шу, стоявший чуть позади, тоже поклонился, стараясь не смотреть на неё. Он не знал, кто она, но чувствовал — опасная. Слишком уверенная походка. Слишком цепкий взгляд. Такие люди не спрашивают — они берут. Они смотрят и запоминают всё, что видят.

— Госпожа Чжао, — сказал Цзинфан, а А-Шу услышал это имя и похолодел. Вторая жена его отца. Мать законного наследника. Та, о которой он ничего не знал, но которую уже боялся. Он слышал, как слуги шептались о ней в коридорах, — тихо, быстро, оглядываясь. Он не понимал тогда, почему они боятся. Теперь начинал понимать.

Госпожа Чжао остановилась и посмотрела на них обоих. Её взгляд скользнул по Цзинфану, потом остановился на А-Шу. Она изучала его долго, внимательно. Так рассматривают вещь, которую не могут понять, но хотят оценить. А-Шу чувствовал, как его кожа начинает гореть под этим взглядом. Ему хотелось спрятаться, стать невидимым, раствориться в стене. Но он стоял неподвижно, опустив глаза, и ждал.

— Ты новенький? — спросила она. Голос был ровным, но в нём слышалась сталь.

— Да, госпожа, — ответил А-Шу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он думал о том, что она красива, но эта красота не приносила уюта. Она была как лезвие — острая и холодная.

— Как тебя зовут?

— А-Шу.

— Странное имя, — сказала она. В голосе не было злобы, но и тепла тоже не было. Она повернулась к Цзинфану. А-Шу заметил, как напряглись плечи Цзинфана. Она не улыбнулась. Она просто смотрела на них обоих, и от этого взгляда становилось холодно.

— А ты, Цзинфан, уже познакомился с ним?

— Да, госпожа, — ответил Цзинфан. — Отец сказал, что он будет учиться со мной.

Госпожа Чжао слегка приподняла бровь. Это движение было почти незаметным, но А-Шу заметил его. Она что-то обдумывала. Что-то, что могло быть опасным.

— Интересно, — сказала она. — Обычно твой отец не берёт в дом слуг ради обучения. Он слишком ценит свое время для подобной… благотворительности, — последнее было сказано с каким-то особым тоном. В голове А-Шу неожиданно всплыли термины "ирония" и "сарказм".

Она снова посмотрела на А-Шу. На этот раз дольше. А-Шу чувствовал, как она изучает каждую черту его лица, его одежду, его руки. Он сжал кулаки за спиной, чтобы унять дрожь. Ему казалось, что она видит его насквозь — всю его тайну, все его страхи, всё то, что он пытался скрыть. Но она ничего не сказала. Только смотрела.

— Надеюсь, ты оправдаешь его надежды, — сказала она. — И не станешь обузой.

— Я постараюсь, госпожа, — ответил А-Шу.

Госпожа Чжао кивнула и пошла дальше, не оборачиваясь. Служанки последовали за ней, как тени. А-Шу смотрел им вслед, и его сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что она подумала о нём. Но он знал, что она запомнила его лицо.

Он перевёл дыхание, когда она скрылась за поворотом. Цзинфан повернулся к нему и тихо сказал:

— Она опасна. Ты видел её. Она будет следить за тобой.

А-Шу кивнул. Он уже понял это. Он чувствовал себя так, будто только что прошёл через испытание. Он знал, что в этом доме каждая встреча может стать последней. И он должен быть готов к этому.

Цзинфан выдохнул, когда она скрылась за поворотом. Он повернулся к А-Шу и тихо сказал:

— Пойдём. Я покажу тебе свою комнату. Там мы сможем поговорить.

Цзинфан выдохнул, когда она скрылась за поворотом. Он повернулся к А-Шу и тихо сказал:

— Пойдём. Я покажу тебе свою комнату. Там мы сможем поговорить.

Они пошли по коридору. Цзинфан шёл быстро, но А-Шу успевал за ним, несмотря на то, что ноги ещё дрожали после встречи с госпожой Чжао. Они прошли мимо нескольких дверей, мимо внутреннего дворика, где в каменной чаше плавали золотые рыбки, и остановились перед высокой резной дверью.

Цзинфан толкнул её, и они вошли. Комната Цзинфана была больше, чем комната А-Шу. В ней стояла настоящая кровать с балдахином, письменный стол, заваленный книгами и бумагами, и несколько полок с тетрадями. У стены висела каллиграфическая картина — иероглиф «учение», выведенный твёрдой, уверенной рукой. А-Шу сразу узнал почерк — он принадлежал отцу. Цзинфан закрыл дверь и повернулся к А-Шу.

— Садись, — сказал он, указывая на циновку у окна. — Теперь мы можем поговорить спокойно.

А-Шу сел, положив руки на колени. Цзинфан опустился напротив, и какое-то время они просто смотрели друг на друга. Тишина не была тяжёлой — скорее, она была похожа на дыхание перед прыжком.

— Ты не похож на слугу, — сказал Цзинфан первым. Голос его был ровным, но в нём слышалось любопытство. А-Шу не знал, что ответить. Он смотрел на Цзинфана и думал о том, что этот мальчик — его брат. Не по крови, но по судьбе. — Ты похож на отца, — продолжал Цзинфан. — Глаза, скулы — как у него. И как ты смотришь. Прямо, не опуская глаз. Я сразу понял, что ты не простой слуга, когда увидел тебя в кабинете.

— Я не знаю, правильно ли это, — сказал А-Шу. Голос его дрогнул, и он сам удивился тому, как легко слова сорвались с губ. — Я не знаю, зачем он скрывает меня. Я не знаю, что мне теперь делать, — почему-то А-Шу выдал своё истинное отношение к ситуации. Он не планировал говорить этого. Он хотел быть сильным, как учил его приёмный отец в горах. Но слова вырвались сами, как вода сквозь трещину в стене.

Цзинфан посмотрел на него с интересом. Он не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ты боишься? — спросил он. А-Шу хотел сказать «нет», но вместо этого кивнул.

— Боюсь, — признался он. — Я не знаю, что ждёт меня в этом доме. Я не знаю, кому можно верить. Я не знаю, что будет завтра.

Цзинфан подошёл ближе, сел на корточки напротив него, чтобы быть на одном уровне. Теперь он смотрел на А-Шу без страха и без осуждения — только с пониманием.

— Отец сказал, что мы братья, — сказал Цзинфан. — Я не знаю, что это значит. Но я знаю, что он не стал бы говорить это просто так. Значит, это важно.

— Он сказал, что я должен быть осторожным, — сказал А-Шу. — Он сказал, что если кто-то узнает, кто я, меня убьют.

— Он прав, — ответил Цзинфан. — Враги отца — повсюду. И не только враги. В этом доме есть люди, которые захотят уничтожить тебя, если узнают правду, — брат говорил, не сводя с него взгляда. А-Шу сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри него поднимается холод.

— Госпожа Чжао, — сказал он тихо. — Она тоже?

— Да, — ответил Цзинфан. — У неё есть сын, Цзиншу. Он — законный наследник. Если она узнает, что ты тоже сын отца, она будет видеть в тебе угрозу для своего сына. Она сделает всё, чтобы избавиться от тебя.

— Но отец… он же глава семьи. Разве он не может защитить меня?

— Может, — сказал Цзинфан с кривой ухмылкой, слишком взрослой для десятилетнего, — Но он не может быть рядом с тобой каждый миг. А Госпожа Чжао умна. Она не пойдёт против отца открыто. Она будет действовать тихо — через слуг, через слухи, через маленькие яды, которые никто не заметит. Ты должен быть осторожен. Ты должен быть незаметным. Ты должен не давать ей повода сомневаться в тебе.

А-Шу молчал, переваривая услышанное. Он чувствовал, как весь этот дом давит на него, как каждая стена имеет глаза и уши.

— Что мне делать? — спросил он.

— Во-первых, запомни: в этом доме есть трое, кому ты можешь доверять, — сказал Цзинфан, поднимая три пальца. — Это я. Отец. И дядя. Только мы знаем правду. Ни один слуга, ни одна служанка, даже госпожа Чжао не должна знать, кто ты на самом деле.

— А если кто-то спросит?

— Ты — дальний родственник, которого отец взял из жалости, — сказал Цзинфан. — Ты слуга-ученик. Ты не знаешь своего отца. Ты просто мальчик, который хочет учиться.

— А если меня спросят о горах?

— Расскажи о них, — сказал Цзинфан, выпрямившись, — Это правда. Ты вырос в горах. Ты не знал, кто твой отец. Ты не врёшь. Ты просто не говоришь всего.

А-Шу кивнул. Он чувствовал, что Цзинфан говорит правильно. Он должен быть осторожным, но он не должен врать. Правда была его защитой. А Цзинфан посмотрел на него и улыбнулся — тепло, по-настоящему.

— Не бойся, — сказал он. — Я буду рядом. Мы справимся.

А-Шу почувствовал, как внутри него разливается тепло. У него был брат. Настоящий брат. И он был готов защищать эту тайну. Цзинфан потянулся, подошёл к письменному столу и взял с него маленькую тетрадь. Он протянул её А-Шу.

— Возьми. Ето мой подарок, в честь твоего приезда. Здесь ты можешь записывать то, что учишь. Иероглифы, стихи, всё, что отец тебе даёт. Когда что-то забудешь — откроешь и вспомнишь.

А-Шу взял тетрадь, провёл пальцем по обложке. Она была чистой, новой, пахла бумагой и чернилами. Он никогда не владел своей собственной тетрадью.

— Спасибо, — сказал он. Мальчик бъл тронут. Впервъе ему кто-то что-то подарил. Просто так.

— Это поможет тебе учиться, — сказал Цзинфан, со вздохом. — И запоминать. В этом доме нужно много запоминать, — он говорил, на что А-Шу кивнул, спрятав тетрадь за пазуху.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что помогаешь, — он говорил со смущением, на что Цзинфан усмехнулся.

— Мы братья, — сказал он. — Братья помогают друг другу.

А-Шу почувствовал, как его сердце наполняется чем-то новым — тёплым, надёжным, похожим на дом.

Цзинфан открыл дверь и выглянул в коридор. Убедившись, что никого нет, он обернулся к А-Шу.

— Отдыхай сегодня, — сказал он. — Завтра начнётся настоящая учёба. Отец будет проверять тебя каждый день. Ты должен быть готов.

А-Шу встал, поклонился и вышел. Он шёл по коридору, чувствуя на груди тяжёлую тетрадь, и внутри него что-то менялось. Он больше не был один. У него был брат. И он был готов.

Сноски

¹ Ли Цзинфан (李经方, 1855–1934) — приёмный сын Ли Хунчжана. Был родным сыном его младшего брата Ли Чжаоцина и усыновлён в 1862 году, когда у Ли Хунчжана не было выживших наследников. В 1882 году сдал экзамены и получил степень цзюйжэня (38-е место в Цзяннани). Впоследствии занимал посты посла в Японии и Англии. В этой главе ему около десяти лет.

² Система «слуга-ученик» — в богатых домах Китая XIX века способных детей из бедных семей брали в дом как слуг, давая им кров и пищу в обмен на работу, а заодно обучая грамоте. Для А-Шу это становится идеальным прикрытием.

³ Госпожа Чжао Сяолянь (赵小莲, 1839–1892) — вторая жена Ли Хунчжана (继室), на которой он женился в 1863 году. Происходила из аньхойской знатной семьи Чжао, где четыре поколения подряд были цзиньши, а её дед Чжао Вэнькай был状元 (первым на столичных экзаменах) в 1796 году. Родила Ли Хунчжану сына Ли Цзиншу и дочь Ли Цзиншу (в замужестве — Ли Цзюйоу). Умерла в 1892 году и была похоронена вместе с мужем. Одна из главных угроз для А-Шу, хотя пока он этого до конца не осознаёт.