Ли Чжаоцин не повёл его к парадному входу.

Вместо этого они обогнули высокую стену резиденции, прошли по узкой улочке, где пахло кухонным дымом и мокрой глиной, и остановились перед маленькой калиткой, обитой железом. Она была настолько незаметной, что А-Шу едва не прошёл мимо.

— Здесь, — сказал Ли Чжаоцин. — Через эту калитку ходят слуги и те, кто не должен быть замеченным. Ты войдёшь через неё.

А-Шу посмотрел на калитку. Она была низкой — ему пришлось бы наклонить голову, чтобы пройти. Она была некрасивой, с облупившейся краской и ржавыми петлями. Она была дверью для тех, кто не имел права на парадный вход. Ли Чжаоцин постучал особым образом — три удара, пауза, два удара. Калитка приоткрылась, и оттуда выглянул старый слуга с лицом, изрезанным морщинами.

— Господин Ли, — поклонился он. — Мы ждали вас.

— Проведи мальчика в комнату для прислуги, — сказал Ли Чжаоцин. — Он будет жить здесь.

Слуга скользнул взглядом по А-Шу, но ничего не сказал. Он просто открыл калитку шире и жестом пригласил войти, после чего А-Шу переступил порог. Внутри было темно и пахло сыростью. Он оказался в узком коридоре, который вёл во внутренний двор, где сушилось бельё и стояли в ряд глиняные горшки с цветами. Всё здесь было чужим, непривычным, непохожим на горы.

Слуга провёл его через лабиринт переходов, мимо кухни, где шипело масло на сковородах, мимо кладовых, где висели связки сушёной рыбы, мимо комнат, из которых доносились голоса. Он не останавливался, не объяснял, не ждал, пока А-Шу осмотрится, пока наконец они остановились перед маленькой дверью.

— Здесь будешь жить, — сказал слуга. — Комната твоя. Умывайся и жди. Господин позовёт, когда будет время, — после чего он ушёл, оставив А-Шу одного. Чуть помедлив, мальчик вошёл в комнату. Она была маленькой — циновка на полу, деревянная тумба, пустой таз для умывания. Окно выходило во двор, где висело бельё. Ничего лишнего. Ничего личного. Место для слуги, не более, но и не менее.

Осмотревшись, А-Шу сел на циновку, положил руки на колени и посмотрел в окно. Сейчас здесь, в Нанкине, он чувствовал себя точо так же, как и в Саньцзявани, — чужим, пришлым, ненужным. Но здесь, в этом доме, он должен был стать своим. Или хотя бы притвориться.

Он не знал, сколько сидел, — может быть, час, может быть, два, когда в его дверь постучали, и вошёл тот же старый слуга.

— Господин зовёт тебя. Идём, — сказало он без всяких эмоций и А-Шу пошёл за ним. Пришло время встречи с НИМ.

* * *

Ли Хунчжан сидел в кабинете за большим столом, заваленным бумагами. А-Шу увидел его впервые. И на мгновение ему показалось, что он смотрит на самого себя, но только через много лет. Те же глаза, тот же разрез губ, та же привычка чуть хмурить брови. Он смотрел на человека за столом, осознавая их схожесть, а руки потели от волнения. Седые пряди на висках, тени под глазами, складки у рта.

Сидящий за столом выглядел уставшим, как человек, который несёт слишком много груза, и А-Шу вдруг понял: его отец — не величественный сановник, не герой из легенд. Просто человек, на которого уже взвалили слишком много. И хоть он держался прямо, но в его плечах чувствовалась тяжесть — тяжесть лет, ответственности, той ноши, которую он носил на себе.

Несмотря на день, в кабинете было темно, Окна выходили во внутренний двор, и свет едва пробивался сквозь высокие решётки. В углу стояла большая карта, испещрённая пометками. Здесь пахло чернилами, сыростью и усталостью. Ли Хунчжан писал что-то, склонившись над бумагой, и не поднимал глаз. А А-Шу стоял у входа, и сердце его билось где-то в горле. Он хотел броситься вперёд, хотел, чтобы этот человек обнял его, сказал, что всё будет хорошо. Но он стоял неподвижно, потому что знал: это было запрещено.

— Ты — А-Шу? — спросил Ли Хунчжан, не поднимая головы, и его голос звучал сухо, без выражения.

— Да, господин, — ответил мальчик, подавив всякие неуместные желания и просто ожидая следующего шага.

Ли Хунчжан отложил кисть и поднял голову. А-Шу встретился с его взглядом и почувствовал, как его пронзили насквозь. Эти глаза были цепкими, проницательными, холодными. Как у бывалых охотников, застреливших не одного кабана или горного медведя. Они не улыбались. Они изучали. Но А-Шу не отвёл взгляда. Он знал, что если опустит глаза, это будет означать слабость. А вот Ли Хунчжан смотрел на него спокойно, изучая каждую черту. Под этим взглядом кожа А-Шу начала гореть, но он не шелохнулся. Он смотрел в ответ и старался не думать о том, что этот человек — его отец, что он ждал его семь лет, что он носит его имя.

— Твои глаза, — сказал Ли Хунчжан тихо. — Они как у твоей матери. Она любила смотреть так же — прямо, не отводя взгляда, — сказал он с легкой горечью в голосе, а А-Шу почувствовал, как что-то горячее подступило к горлу, но он сдержался. — Ли Чжаоцин говорил, что ты умеешь читать, — сказал Ли Хунчжан, и голос его снова стал сухим.

— Да, господин.

— Сколько иероглифов ты знаешь?

— Больше сотни, — мальчик говорил, а Ли Хунчжан продолжал смотреть на него не мигая.

— Кто тебя учил?

— Приёмный отец. Он служил у вас и знал грамоту, — ответил он, на что Ли Хунчжан хмыкнул. Короткий звук, почти нечленораздельный. Но А-Шу показалось, что в нём послышалось одобрение.

— Ты будешь жить здесь как слуга-ученик, — сказал он. — Твоя комната — в пристройке. Ты будешь помогать по дому, носить бумаги, приносить чай. Иногда стоять рядом со мной, ожидая указаний. Ты будешь молчать и слушать. Если кто-то спросит, ты — дальний родственник, которого я взял из жалости.

— Я понял, господин, — сказал он, и голос его был ровным, но внутри всё сжималось от горечи. Он хотел спросить: «Долго ли? Сколько я буду слугой? Когда я смогу быть сыном?». Но он промолчал. Он знал, что ответа не получит.

— Хорошо. Можешь идти, — откинувшись на кресле, приказал господин. А-Шу поклонился, его ноги дрожали, но он заставлял себя идти медленно, спокойно. Но вдруг у двери его остановил голос:

— А-Шу.

Мальчик обернулся. В глазах отца мелькнуло что-то тёплое — и сразу исчезло.

— Ты — мой сын, — сказал Ли Хунчжан тихо, почти шёпотом. — Но в этом доме ты не должен быть им. Никто не должен знать. Пока.

— Я запомню, господин, — ответил А-Шу, и голос его был тихим, почти беззвучным. Он вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. Сердце колотилось так, что он слышал его в висках.

«Он — мой отец, — думал он. — Я говорил с ним. Он сказал, что я — его сын». Мальчик закрыл глаза. Слёзы подступили к глазам, но он не позволил им пролиться. «Я буду ждать. Я буду молчать. Я буду делать то, что он говорит. Но однажды… однажды я перестану быть никем».

Он выдохнул, разжал кулаки и пошёл по коридору — туда, где его ждала новая жизнь.

В комнате его ждал новый сюрприз. На столе лежали книги — три тонкие тетради, перевязанные шнурком, а еще чернильница с несколькими кистями и чёрным бруском писчей туши. Рядом стояла тарелка с рисом и овощами — больше, чем он обычно ел в деревне.

— Господин велел передать, — сказал слуга, стоявший у двери. — Ты будешь учиться по вечерам. Если выучишь всё, что здесь написано, получишь новые, — сказал старый слуга и покинул комнату. Чуть помедлив, А-Шу подошёл к столу и взял одну тетрадь. Она была исписана аккуратным каллиграфическим почерком, и он узнал этот почерк. Он уже видел его — в письме.

Это был почерк его отца!

Он сжал тетрадь в руках и почувствовал, как что-то внутри него теплеет. Он не мог называть его отцом при других, но в этих тетрадях, в этих буквах, написанных его рукой, он мог чувствовать его присутствие. Так что очень быстро он сел за стол и открыл первую тетрадь. На первой странице было написано:

«Начни с этого. Когда выучишь — идём дальше. Ты должен знать больше, чем любой слуга. Ты должен быть умнее, чем они думают».

А-Шу перечитал эти строки несколько раз. Он чувствовал, что его отец — холодный и суровый на людях — был здесь, на этих страницах, другим. Тёплым. Настойчивым. Любящим. Все бъло написано простейшими иероглифами, чтобы мальчик мог понять

— Я выучу, — сказал он тихо. — Всё. До последнего иероглифа.

Он закрыл тетрадь и начал есть рис, глядя в окно, где уже начинало темнеть.

Вечером, когда в доме стихли голоса и погасли лампы, А-Шу сел за свой стол и открыл первую тетрадь. На первой странице было написано крупно, чётко, почти как прописи:

«Начни с этого. Повторяй, пока не запомнишь. Это — твои первые уроки».

А-Шу перевернул страницу. Вся вторая страница была заполнена аккуратными строками — знакомое начало «Троесловия» (三字经, Саньцзыцзин):

「人之初，性本善。性相近，习相远。苟不教，性乃迁。教之道，贵以专。」

«В начале люди по природе своей добры. Природа их схожа, но привычки делают их разными. Если не учить, природа меняется. Путь учения — в постоянстве и сосредоточенности».

А-Шу провёл пальцем по строкам. Он узнавал некоторые иероглифы — «человек», «добро», «учение». Другие были незнакомы. Но рядом с каждой строкой отец оставил пояснения — короткие, простые. «Жэнь — человек. Син — природа, суть. Шань — добро, благо».

На следующей странице были строки из «Тысячесловия» (千字文, Цяньцзывэнь):

「天地玄黄，宇宙洪荒。日月盈昃，辰宿列张。」

«Небо и земля — чёрное и жёлтое. Вселенная — великая пустота. Солнце и луна восходят и заходят, звёзды выстроены в ряды».

А-Шу читал эти строки вслух, как учил приёмный отец в горах — громко, ритмично, чтобы запомнить. Слова звучали странно, но красиво. Они напоминали ему о том, как в горной деревне он смотрел на небо и думал о мире за горами. Теперь он узнавал эти мысли в древних стихах.

— Ты не должен просто заучивать, — прочитал он пояснение отца на полях. — Ты должен чувствовать ритм. Повторяй каждый день. Пиши каждую ночь. Пусть твоя рука запомнит то, что не понимает твой ум.

А-Шу взял кисть, обмакнул в тушь и начал переписывать первые строки на отдельном листе. Он старался, чтобы каждый иероглиф был ровным и правильным. Рука уставала, но он не останавливался. Он чувствовал, что отец хочет, чтобы он не просто знал эти слова — а чтобы они стали частью его.

В середине тетради он нашёл ещё одно задание, написанное внизу страницы мелким, твёрдым почерком:

«Завтра ты будешь подавать чай в моём кабинете. Я буду принимать двух чиновников. Посчитай, сколько людей войдёт и выйдет. Запомни их лица. Вечером запиши — не имена, просто сколько их было и как они выглядели. Кто был старше всех, кто моложе. Кто вошёл первым, кто последним. Запомни, как долго они говорили. Это твой первый урок наблюдения. Ты должен уметь видеть, даже когда смотришь вниз».

А-Шу перечитал задание трижды. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Это была не просто проверка на внимательность — это было первое испытание. Он должен был показать отцу, что способен смотреть и видеть.

Он закрыл тетрадь, задул лампу и лёг на циновку. Глаза слипались, но он всё думал о завтрашнем дне. О том, как он будет стоять у стены, опустив глаза, и считать каждого, кто войдёт в кабинет отца. Он должен был сделать всё правильно.

«Я сделаю это, — прошептал он в темноту. — Я покажу ему, что я достоин».

За окном был слышен шум ночного города — редкие шаги на улице, лай собаки, скрип повозки. Но в этом доме было тихо, и он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время он был там, где ему нужно быть.

* * *

Ли Хунчжан проводил взглядом закрывшуюся дверь и откинулся на спинку стула. Он смотрел на пустой проём, где только что стоял его сын. Мальчик, которого он не видел семь лет из-за проклятого пророчества. Мальчик, который смотрел на него прямо, не опуская глаз. Мальчик, который был слишком, до боли похож на него самого и на покойную Чжоу.

Ли Чжаоцин, сидевший в углу кабинета всё это время, бесшумно поднялся. Он подошёл к столу брата, взял с него пустую чашку и налил себе чай.

— Ну? — спросил он, поднося чашку к губам. — Что скажешь?

— Он похож на меня, — сказал Ли Хунчжан, не оборачиваясь.

— Похож, это не то слово, — подтвердил Ли Чжаоцин. — Я заметил это сразу, как только увидел его. Те же глаза. Тот же разрез бровей. Лицом — вылитый ты в молодости. Если кто-то увидит вас рядом, он не поверит, что вы просто господин и его слуга. Это сразу бросится в глаза, — сказал он, на что Ли Хунчжан нахмурился.

— И почему же? — спросил старший брат так, словно знал ответ сам, но хотел услъщать его от другого, на что Ли Чжаоцин хмыкнул, отпил ещё чаю и поставил чашку на стол. Он не торопился с ответом, давая брату самому додуматься, но Ли Хунчжан молчал, глядя на него с нарастающим беспокойством.

— Потому что госпожа Чжао — умная женщина, — сказал Ли Чжаоцин. — Она видит больше, чем говорит. И она, если верить слугам, уже начала задавать вопросы о новом мальчике, — сказал он, а Ли Хунчжан нахмурился:

— Что за вопросы?

— Кто он, откуда, почему ты взял его в дом. Она не глупа. Если она увидит вас рядом, если заметит, как ты смотришь на него, она начнёт складывать кусочки. Она поймёт, что он — твой сын. И тогда она будет защищать своего. А это значит — война в твоём же доме, — вполне резонно заметил брат. Ли Хунчжан помолчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Ты говоришь о Цзиншу? — сказал он тихо.

— Да. О твоём сыне от госпожи Чжао. Он — твой официальный наследник. Ты не можешь показывать, что у тебя есть другой сын, который для тебя важнее. Это разрушит всё.

— Я знаю, — сказал Ли Хунчжан, и голос его дрогнул.

— Тогда зачем ты смотришь на него так, как будто он — твой мир? — спросил Ли Чжаоцин. — Ты не должен давать ему надежду, которую не сможешь оправдать. Ты должен быть осторожным. Для него. Для себя. Для всех нас, — брат говорил, а Ли Хунчжан молчал, понимая, что он прав.

— А что насчёт его характера? — спросил Ли Хунчжан, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей. — Что ты заметил?

— Он такой же, как ты, — ответил Ли Чжаоцин, усмехнувшись. — Упрямый, холодный, смотрит в глаза без страха. Когда я спросил его о налогах, он ответил как чиновник, а не как деревенский мальчик. Он рассуждает, как ты. Понимает вещи, которых не должен понимать.

— Он не может знать этих вещей, — удивился Ли Хунчжан.

— Но он знает. Я не понимаю, откуда, но он знает. И это не просто запоминание. Это понимание. Он умеет думать, — сказал брат, а Ли Хунчжан сжал край стола.

— Кровь не вода, — сказал он тихо. — Он мой сын. Мой сын от Чжоу. Он должен быть таким.

— Именно поэтому он опасен, — сказал Ли Чжаоцин. — Если кто-то увидит его рядом с тобой, он поймёт, что вы одной крови. Ты не сможешь скрыть это. Поэтому ты должен быть осторожен. Вы оба должны быть осторожны, — вновь напомнил брат, а Ли Хунчжан кивнул.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Но я буду учить его. Он должен знать всё, что знаю я и даже больше. Даже если я не могу быть рядом с ним как отец, я могу быть рядом с ним как учитель.

Ли Чжаоцин посмотрел на брата долгим взглядом.

— Делай, что считаешь нужным. Но не накличь беду на голову ребенка. Он и так не получит того, чего заслужил, — сказал брат и покинул кабинет старшего, оставив того в легком удивлении.

— Ты всегда был мягкосердечным, — усмехнулся Ли Хунчжан, откинулся на спинку стула и устало потёр переносицу. Он выглядел старше своих сорока двух лет — седина на висках, тени под глазами, складки у рта, которые появляются у людей, привыкших принимать тяжёлые решения. В кабинете было тихо — только потрескивала масляная лампа, — Какая же у меня дурная карма, — сказал он тихо, глядя в потолок. — Предки подарили мне первенца. Сына. Я ждал его столько лет, потерял троих, думал, что уже не будет, — и вот он есть. Живой, здоровый, да еще и умный. — Он усмехнулся горько. — И я не могу показать его миру. Я должен прятать его, как воровскую вещь. Держать в задней комнате, как слугу. Потому что если кто-то узнает, что у меня есть сын от первой жены, миру в моем доме придет конец.

Ли Хунчжан смотрел на дверь, за которой скрылся его сын, и вдруг перед глазами возникло другое лицо — мальчика, которого он видел каждый день, но почти не замечал. Ли Цзинфан. Кровный сын этого самого Ли Чжаоцина… Десятилетний приёмыш, которого он взял в дом в 1862 году, когда отчаялся дождаться своих сыновей. Ли Цзинфан жил здесь, в этом же доме, учился, ел за одним столом, но всегда держался в тени. Он знал, что он приёмный. Знал, что его положение шаткое. Знал, что если у Ли Хунчжана появится родной сын, он станет лишним. И это уже случилось.

Ли Хунчжан вдруг осознал, что у него теперь два старших сына. Оба — в одном доме, но оба — в тени. Один — скрытый от всех по воле отца. Второй — скрытый от всех по воле обстоятельств. И оба — чужие в этом доме.

Он провёл рукой по лицу и задумался. А что, если свести их вместе? Оба умны, оба ждут своего часа, оба знают, что такое быть невидимкой. Цзинфан — старше, он уже знает дом, людей, порядки. Он может стать для А-Шу опорой, старшим братом, которого у того никогда не было. А А-Шу, в свою очередь, может помочь Цзинфану — своей остротой ума, своей необычной зрелостью. Если они будут вместе, они станут сильнее, чем поодиночке.

Ли Хунчжан почувствовал, как внутри него зарождается план. Он не мог быть отцом для обоих открыто, но он мог сделать так, чтобы они стали братьями. По-настоящему. В тайне. Он снова взял кисть и быстро написал несколько строк на отдельном листе бумаги. Затем позвал слугу.

— Передай это Чжаоцину, — сказал он, сворачивая записку. — Пусть завтра утром приведёт мальчика, которого я поселил в задней комнате. И пусть он сейчас же пришлёт моего старшего сына, Ли Цзинфана, — приказал он, а слуга поклонился и вышел.

Ли Хунчжан не стал ждать утра. Он послал за Цзинфаном сразу, как только слуга ушёл с запиской к Ли Чжаоцнну. Мальчик пришёл через четверть часа — заспанный, но уже одетый, с тем серьёзным выражением лица, которое он носил всегда.

— Ты звал меня, отец?

— Садись, — сказал Ли Хунчжан, указывая на стул напротив. Родной отец не оставил мальчика. Так что в плане любви он не был обделён вниманием, но отцом при всех называл Ли Хунчжана. Маленькая вольность, которую позволил он как глава семьи.

Цзинфан сел, и Ли Хунчжан долго смотрел на него, собираясь с мыслями. Этот мальчик был его приёмным сыном уже три года. Он знал, что он не родной. Знал, что его положение зависит от того, появятся ли у Ли Хунчжана свои сыновья. И всё равно он был предан, послушен и старателен.

— Сегодня в доме появился новый мальчик, — сказал Ли Хунчжан. — Ты видел его?

— Я видел, как слуга проводил его в заднюю комнату, — ответил Цзинфан. — Он не похож на слугу.

— Он и не слуга, — сказал Ли Хунчжан.

Цзинфан поднял голову и посмотрел на отца с вниманием. Он знал, что сейчас скажут что-то важное.

— Он — твой брат, — сказал Ли Хунчжан. — Мой родной сын от первой жены, которая умерла четыре года назад. Его зовут Ли Жунцзы. Он рос в горах, в деревне, под чужим именем. Теперь он здесь.

Цзинфан замер. Его лицо осталось непроницаемым, но Ли Хунчжан заметил, как побелели его пальцы, сжавшие край стола.

— Я думал, что у тебя нет других сыновей, кроме сына госпожи Чжан, — сказал он наконец.

— Я так и хотел, чтобы ты думал, — ответил Ли Хунчжан. — Если бы кто-то узнал, что у меня есть родной сын, его бы убили. Или использовали против меня. Поэтому я прятал его семь лет.

Цзинфан молчал, переваривая услышанное.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил Ли Хунчжан.

— Да, — ответил Цзинфан. — У тебя теперь есть родной сын. А я — больше не наследник, — мальчик говорил сухо, с полным осознанием изменившегося положения, вот только Ли Хунчжан на его слова лишь покачал головой.

— Нет. Это значит, что у тебя теперь есть брат. Я не могу быть ему отцом открыто, но я могу сделать так, чтобы вы стали братьями. Ты будешь его наставником. Ты будешь учить его как жить в этом доме, как вести себя, как не привлекать внимания. Ты будешь его защитником. А он будет твоим другом. Вы оба — в тени. Вы оба — чужие в этом доме. Но вместе вы будете сильнее.

Ли Цзинфан поднял глаза и посмотрел на отца. В его взгляде было нечто новое — не обида, не ревность, а что-то похожее на облегчение.

— Ты доверяешь мне? — спросил он.

— Ты — мой сын, — ответил Ли Хунчжан. — Конечно, я доверяю тебе, — он говорил так, словно ети слова не нуждались в дополнительном подтверждении. Так что Цзинфан сжал челюсти и кивнул.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я не подведу тебя.

— Я знаю, — сказал Ли Хунчжан. — поговори с Чжаоцином. Это он привёз мальчика. Подготовься. И помни: он — твой брат. Даже если никто не будет знать об этом. Вы будете хранить эту тайну вместе.

Сноски

¹ Система усыновления в Китае XIX века. В традиционном Китае усыновление было распространённой практикой, особенно среди знатных семей, где требовался наследник для продолжения рода и совершения ритуалов почитания предков. Если у мужчины не было выживших сыновей, он мог усыновить племянника — сына младшего брата. Такой порядок сохранял «чистоту» родовой линии, поскольку усыновлённый ребёнок принадлежал к тому же клану и нёс ту же фамилию. В 1862 году Ли Хунчжан, потерявший трёх сыновей и не имевший наследника, усыновил Ли Цзинфана — десятилетнего сына своего младшего брата Ли Чжаоцина. Это был распространённый способ обеспечить продолжение рода. Однако после рождения собственного сына Ли Цзиншу в 1864 году статус Ли Цзинфана как наследника стал неопределённым. В романе это создаёт дополнительное напряжение: Ли Цзинфан, знающий о своей «заменяемости», становится для Ли Жунцзы не соперником, а союзником, поскольку оба оказываются в тени и оба нуждаются в поддержке друг друга.

² «Отцом при всех называл Ли Хунчжана». Согласно нормам того времени, усыновлённый мальчик полностью переходил в новый дом и считался сыном приёмного отца. Он не мог называть родного отца отцом при посторонних, и его положение зависело исключительно от воли усыновителя. Однако внутри семьи, особенно в узком кругу, такие вольности иногда допускались. В случае с Ли Цзинфаном, его родной отец Ли Чжаоцин жил в том же доме, что позволяло сохранять тёплые отношения, но формально он оставался «дядя» для своего кровного сына.

³ «Троесловие» (三字经, Саньцзыцзин) — один из трёх основных учебных текстов для начального образования в имперском Китае. Написан рифмованными фразами по три иероглифа, что облегчало заучивание наизусть. «Троесловие» передавало базовые конфуцианские ценности, знакомило с историей и культурой Китая. Вместе с «Сто фамилий» (百家姓) и «Тысячесловием» (千字文) составляло основу начальной учебной программы (蒙学). Именно с этих книг начиналось обучение грамоте в XIX веке.

⁴ «Тысячесловие» (千字文, Цяньцзывэнь) — классический текст для начального обучения, состоящий из ровно тысячи неповторяющихся иероглифов. Написан в эпоху Лян (VI век) и на протяжении столетий использовался как учебник каллиграфии и для запоминания иероглифов. Его строки, описывающие мироздание, природу и моральные нормы, заучивались наизусть и переписывались учениками.

⁵ Система начального образования в имперском Китае (蒙学, мэнсюэ). В XIX веке начальное образование в Китае строилось на системе «蒙学» — «начального учения» для детей, которую также называли «蒙馆» (мэнгуань). Обучение начиналось с 5–6 лет и могло продолжаться до 15 лет без строго фиксированного срока. Основными учебными заведениями были частные школы-«сыху» (私塾), которые делились на несколько типов: семейные школы (одна или несколько семей нанимали учителя), деревенские школы (общинные или родовые), а также школы, открываемые самим учителем. Учителями чаще всего становились не сдавшие экзамены scholars или неудачники на科举 (кэцзюй) — государственных экзаменах.

Главной целью начального образования было овладение письменностью. Обучение строилось на заучивании наизусть классических текстов и многократном переписывании иероглифов. Основой учебной программы были так называемые «Три книги» (三百千, Саньбайцянь) — «Троесловие», «Сто фамилий» и «Тысячесловие». Эти тексты, написанные рифмованными фразами по 3–4 иероглифа, сочетали обучение грамоте с передачей базовых знаний об истории, культуре и морали. После освоения «трёх книг» ученики переходили к изучению «Четверокнижия» (四书) — конфуцианских канонов.

Методика преподавания была индивидуальной: каждый ученик получал своё задание, учитель объяснял текст, затем ученик должен был заучить его наизусть и переписать. В классе царил оглушительный шум — дети читали вслух хором или по очереди, каждый в своём темпе. Объяснение смысла прочитанного на начальном этапе почти не практиковалось — считалось, что механическое запоминание и повторение постепенно приведут к пониманию.

Для семьи Ли Хунчжана, принадлежавшей к элите, образование детей было делом чести. Ли Жунцзы, как скрытый сын, не мог посещать обычную школу, поэтому Ли Хунчжан обучал его лично — через тетради с прописями и заданиями, имитирующими традиционную методику. Тот факт, что А-Шу уже знал более сотни иероглифов к семи годам, был для ребёнка из горной деревни почти чудом — и одновременно ещё одним доказательством его необычной природы.