Было это зимой 1966 года. Я и мой шофер Федор возвращались из командировки по Верхне-Донскому району на старом «уазике». Топливо в бензобаке было на исходе и, мы решили заночевать в станице Казанской. Остановившись у первого попавшегося казачьего куреня на окраине станицы, мы подошли к небольшому дому, крытому камышом, и постучали, в дверь. Послышался за дверью мужской сиплый голос старика:

— Чаво надобноть, с дороги сбилися, аль што..?

— Открой, папаша, мы приезжие, бензин в машине кончился, пусти переночевать! — взмолился Федор.

— А чей-то по такой погоде вас в дорогу понесло? — спросил старик.

— Откройте, папаша, замерзли мы… — добавил я. — Не ночевать же нам на улице…

— А вы, чай, не разбойники? Нонче много их по хуторам шастаить!

— Не бойся, папаша, мы не разбойники… Командировочные мы, имеем документы… Сейчас я тебе просуну их через щель в двери, — сказал Федор и полез в карман тужурки. Старик немного подумал и сказал:

— Ну, ладно, заходите, если не брешите!

Прогремев засовом, старик открыл скрипучую дверь и пустил нас в сени, тускло освещенные темной лампочкой. Мы увидели старого хозяина в теплой овечьей безрукавке с длинными до колен шерстяными джурабами (чулки), заправленными в сыромятные чарохи (лапти). Голова старика была лысой, а длинная седая борода, расчесанная на пробор, ниспадала на грудь. Росту он был среднего, слегка поджар, но не сутулый и подвижный, как нам показалось. Закрыв наружную дверь, старик предложил нам раздеться и умыться у простого рукомойника. Затем мы вошли в комнату. В тепло натопленной комнате стоял круглый стол с табуретками на войлочной подстилке, в углу стоял старомодный буфет из орехового дерева, у проема двери висело тусклое зеркало в черной оправе с перламутровым узором. В простенке между окнами висели портреты четверых сыновей старика в военной форме времен прошлой войны, а выше — портрет самого старика в казачьей форме и рядом стояла его жена в старомодной одежде, в которую наряжались молодые жены донских казаков. Наконец, из спальни вышла пожилая женщина в темной одежде и поздоровалась с гостями. Мы долго говорили о житье-бытье.

— Чаво там долго гутарить, робята замерзли, жрать хотятъ! — произнес сиплым голосом старик. — Сворь картошки, да яишн с «хлебницами»…

— У нас есть с собой колбаса, хлеб и бутылка водки. — сказал я, открывая портфель. Старик сурово посмотрел на меня, поднял руку и сказал:

— Знатца, вы у нас в гостях и вечерять будитя нашими харчами и самогоном, а свои попридержитя на дорогу! Просковья, иди вон готовь… Сразу как-то не познакомились, так я представил себя и Федора.

— Зовутъ меня Яковом Лукичом, фамилия Шелудивый… Бываютъ, правда, собаки шелудивыми на старости лет, но ни чаво не сделаешь, с дедов энтакая фамилия пошла, с собачьей принадлежностию… Женку Просковьей Ермолаевной величают, а сыновей, царствие им небесное, звали Петр, Григорий, Фрол и Василь… Все четверо погибли на войне… Ну, а я — воевал, шитай, у трех войнах… В Русско-Японской, на Манжурии, был ранен и возвернулся домой. В империалистическую — с немцами в Белоруссии до 1916 года, а посля революции вернулся на Дон, а здеся большевики казаков потрошить начали, вот мы гуртом и ушли к генералу Каледину… А как он застрелился, мы перешли к Деникину и воевали до 1921 года… Из моей сотни, осталось нас вживых четверо, остальные полегли в степях Кубани. Трое сели на пароход и, поплыли в Константинополь, а я остался… Не гоже мне, казаку, оставлять было Прасковью с четырьмя детьми так я, не боясь смерти, возвернулся домой. Большевики меня посадили, у тюрьму в Каменске, допрашивали, а потом выпустили. Мы с интересом слушали рассказ старого казака.

Уже в десятом часу ночи Прасковья Ермолаевна накрыла на стол и поставила четверть мутного самогону. Закуска состояла из вареного картофеля с жареным луком, соленых огурцов и яичницы с кусочками мяса. Яков Лукич налил полные стаканы самогону и, перекрестившись, сказал: «Ну теперича, робята, выпьем за наше здравие и Божью благодать!» Федор и я с большим трудом выпили самогону, чуть не задохнулись от чрезмерной его крепости. А старики, даже не поморщились.

— Закусывайте, сынки, после нашего самогона, ядренный он у нас! — улыбнувшись, сказала старушка и пододвинула сковороду с яичницей. Навалились мы на еду, да так стали уминать картофель и яичницу с кусочками мяса, что старки смотрели на нас и лукаво улыбались. Четверть самогону наполовину опустела и языки у нас развязались, Федор дошел до того, что пододвинул к себе сковороду и начал доедать все.

— Никогда раньше такого вкусного мяса не ел, — сказал он. — Маманя, а где же вы столько мелкой птицы наловили?

— А енто, милай, не птицы, а «хлебнички»… — ответила старушка.

— Какие-такие «хлебнички»? — переспросил я.

— Хлебом-житом кормленные, — лукаво улыбнувшись и разливая самогон в стаканы, ответил Яков Лукич.

— Осенью, наверное, наловили, а теперь откармливаете в клетке? — спросил Федор, пережовывая последнего «хлебничка».

— В яме мы их держим, милай ты мой, в яме, — ответила старушка.

— Знатца, гутаришь, таких птиц не жрал… а чаво они тебе так пондравились, Федька? — снова спросил старик, пригладив бороду.

— А все же, Яков Лукич, что же это за такие «хлебнички» без крылышек? — спросил я, заподозрив старика в каком-то подвохе.

— А у полевых мышей отродясь крыльев не бывало… — ответил спокойно Яков Лукич и отпил из стакана самогону. — Они не умеють летать! Федор поперхнулся, выпучил глаза и, сорвавшись с места, выскочил во двор. Я же никак не среагировал на слово «мыши», поскольку уже приходилось есть собачатину, умело приготовленную друзьями-корейцами. Тогда я ее принял за жаренную «баранину». — Видать, твои Федька привередливый парень, не всякую живнасть принимает, — заметил старик. — Пущай вырыгнет часть, остальное переварить!

— Мы с Лукичом другого мяса не едим, даже курятину… — сказала Еросковья Ермолаевна. — Енто мясо очень полезное для желудка, особливо для нашего возрасту. А кромя жита, «хлебнички» едять разнотравье…

Наконец, в комнату вошел Федор с раскрасневшимся лицом и со слезами на глазах. Яков Лукич с улыбкой посмотрел на Федора, но промолчал.

— Что же ты, батя, сразу мне не сказал, что в сковородке мыши? Я же их не только не ем, но и терпеть не могу!

— Знатца, ты ничаво не смыслишь в мясе, Федька! — сказал старик. — По-твоему свинья чистая, а мышка грязная? Ошибку несешь, Федька!

Выпив еще самогону, мы легли спать. Хозяева положили нас на войлочную подстилку, пахнущей овчиной. Федор долго ворочился и не мог заснуть. Мне рассказывали, что этот запах отпугивает разных кусачих насекомых и гадюк. В доме воцарилась тишина, если не считать легкого храпа Якова Лукича. У иконы Святого горела лампада. Утром хозяева проснулись раньше нас и занялись своими делами. Федор не на шутку обиделся на стариков за вчерашнее угощение и молча вышел из дому. Я же попросил Якова Лукича показать «мышиную» ферму. Старик без особого желания повел меня в сарай, крытый камышом. Мы вошли в большой сарай, в котором пахло навозом и сеном.

— Как видишь, Василь, держу еще и двух дойных коз, нам с бабкой их молока хватаить… А вон и три ямы, иде живуть наши «хлебнички».

Над лядами этих ям висели три лампочки, которые освещали их, когда хозяин занимался своими питомцами. Открыв крышку первой ямы, я увидел массу копошащихся мышей-полевок в соломенном слое, они суетились и нежно попискивали. Внутри ямы, по-над стенками, стояли гладкие металлические трубы. Я попросил старика рассказать, как устроена эта кормушка и как содержутся мыши. Яков Лукич подсыпал мышам немного ржаного зерна, бросил в яму несколько кореньев какой-то травы и начал шурудить длинным шестом внутри ямы, поднимая солому. — Енти железные верши в низу закреплены сачком из сетки… Скажем, нужно поймать «хлебничков», начинаю кажную вершу подвигать к середине, получаетца матня, навроде рыбацкой сетки. В кажный сачок попадает десятка два «хлебничков», а посля я поднимаю кажный и отбираю жирных и упитанных, остальных выпускам обратно в яму.

Затем старик показал яму с молодняком, детенышами полевок, которые уже могут питаться самостоятельно. В третьей же яме содержались самцы и самки для потомства. Не простое это дело, разводить полевых мышей. Один раз в год, Яков Лукич обновляет производителей путем отлова новых особей, которые должны пробыть в «карантине» (металлической клетке), где старик следит за их состоянием здоровья, чтобы «не были чумными». Меня заинтересовал вопрос, как и где старик обрабатывает мышей. Яков Лукич наотрез отказался об этом рассказывать.

— Яков Лукич, вы давно занимаетесь этим промыслом? — спросил я.

— Ентим делом занимался мои отец… А как приехал я домой в 1922 году, кругом голод, вот тода и вспомнил отцовские промысел. Так всю жизню энтим делом и занимался. Слава Богу, дожил до девяноста лет.

— Яков Лукич, а соседи-станичники об этом знают? — снова спросил я.

— Усе в округе возненавидели нас, говорять, што мы с бабкой колдуны и брезгаем жрать другое мясо, холера б их взяла!

Федор до самого отъезда так и не вышел из машины, пришлось мне самому попрощаться со стариками и мы уехали домой. Вернувшись в Ростов, мы никому не рассказывали о том, что ели в Казанской мышей.