Из многочисленных рассказов нашего пленника, которого звали Иван, следовало, что самая сильная группировка банд УПА в настоящее время находится в Ситнице.
Этот населённый пункт, расположенный на берегу Стыра, в двадцати километрах от Пшебраже, осенью 1943 года стал главной базой отрядов УПА, действовавших в районе южной Волыни. Именно здесь Ивана призвали в повстанческую армию, здесь он прошел подготовку и отсюда отправился со своим отрядом в первые походы.
Бывший боец УПА не скупился на подробную информацию о расположении отрядов в Ситнице. Мы точно узнали расположение отдельных отрядов, точки, где выставлены самые сильные караулы, и все слабые места обороны.
Располагая этими данными, мы обсудили на совещании командования возможность разгрома Ситницы. Несмотря на то, что она находилась на значительном расстоянии от Пшебраже, Ситница представляла для наших разведывательных групп и небольших отрядов постоянную угрозу. Именно одна из таких групп наткнулась на отряд, в котором находился Иван. Тогда погиб один партизан, а исход стычки мог бы быть гораздо хуже, если бы не рефлексы командира разведки — Копровского.
Не теряя времени, я приступил к разработке подробного плана вылазки. Мне помогали в этом: Альберт Василевский, Франек Житкевич и начальник штаба Станислав Ольшевский.
Мы решили, что наступление на Ситницу состоится на рассвете 6 января 1944 года.
Третьего января я как раз сидел у себя в кабинете, когда вошёл Генрик Ольшевский и сообщил, что трое мужчин, которые, по-видимому, пришли из Олыки, хотят со мной встретиться.
Это были молодые люди, ни одному из них, по-видимому, ещё не было и тридцати лет.
«Мы прибыли сюда», — заявил один из них, — «от имени полутора тысяч человек, чтобы попросить командование Пшебраже о помощи. В конце декабря немецкий гарнизон, дислоцированный в Олыке, внезапно покинул городок. С тех пор в окрестностях бесчинствуют бандеровцы. Их нападения и убийства вынудили нас укрыться в стенах замка Радзивилла. Банды УПА немедленно приступили к систематической осаде. Толстые стены и старые оборонительные валы оказались для них неприступными, поэтому они прибегли к тактике выжидания и обстрела нас из пулемётов. Несмотря на большое количество населения, наши силы слабы. В нашем распоряжении всего несколько десятков винтовок и небольшое количество пулемётов. Больше всего нас беспокоит нехватка боеприпасов и продовольствия. В последнее время ситуация стала катастрофической. Люди голодают уже много дней. Если осада продлится дольше, банды одолеют нас голодом... В этой ситуации командование обороны вместе со священником Вороновичем решило отправить нас в Пшебраже с настоятельной просьбой о помощи. Прошлой ночью нам удалось выбраться из осаждённого замка, и вот, после полуторадневного марша, мы добрались до Пшебраже...»
Эта просьба о помощи поставила меня в чрезвычайно затруднительное положение. Поход в Олыку был нелёгким, особенно в это время года. До места назначения нас отделяло более тридцати километров. Во время марша нам пришлось бы дважды пересекать железнодорожную линию Киверцы–Ровно и шоссе Луцк–Ровно, охраняемое венграми. Кроме того, лишив лагерь — на несколько десятков часов — основных оборонительных сил, я мог подвергнуть население Пшебраже огромной опасности.
И всё же, несмотря ни на что, нельзя было допустить, чтобы жители Олыки были брошены на растерзание бандам.
Уже через несколько дней мы приступили к подготовке. Мы мобилизовали двести пятьдесят повозок, на которых должны были перевезти жителей Олыки и их имущество. В походе должны были принять участие триста самых отважных партизан, вооружённых пулемётами. Нас сопровождал также отряд из Рафаловки под командованием Аполинария Оливы.
Мы вышли, как я помню, тринадцатого января, поздно вечером. Погода была безветренной, но мороз достигал пятнадцати градусов. Два препятствия: железнодорожную линию Киверцы–Ровно и шоссе Луцк–Ровно мы преодолели без затруднений. За несколько дней до похода наши люди сообщили венграм, что именно в этот день здесь будет проходить гражданское население, спасающееся от банд УПА. Венгры пообещали нам, что не будут создавать препятствий.
На следующий день до полудня мы остановились у замка Радзивиллов. Местность была чиста, банды отступили в деревню, узнав о приближении подкрепления из Пшебраже.
Теперь возникла новая трудность: осаждённые не хотели открывать нам ворота, подозревая, что это какая-то новая уловка уповцев.
Скрепя сердце я вышел вперёд с двумя посланцами, которых защитники отправили в Пшебраже. Это подействовало. Ворота тут же открыли, и истощённые, изголодавшиеся люди бросились нам навстречу. Лишь спустя несколько минут суматохи мне удалось восстановить хоть какой-то порядок. Я попросил всех замолчать.
«У нас нет ни минуты в запасе», — начал я объяснять ситуацию. — «Мы должны торопиться, чтобы вернуться в Пшебраже до наступления ночи. Путь среди сугробов и бездорожья очень труден. На погрузку вещей и подготовку к отъезду мы даём вам всего два часа. Пожалуйста, поторопитесь и берите с собой только самое необходимое и провизию.»
За это время отряд из Пшебраже развернулся на окраинах Олыки. Кратковременный бой с небольшим отрядом уповцев в южной части местечка носил характер боевой разведки, причём проведённой, кстати, бандеровцами. Я был уверен, что основные атаки на растянутую на километры колонну, отстающих и прикрытие последуют во время обратного пути. Тем более следовало ускорить подготовку к возвращению. Я вышел на улицу. Вокруг царили шум и суматоха. В какой-то момент я услышал музыку из граммофона, раздававшуюся по всей замковой площади. Мы замерли как вкопанные: из динамика лились слова нашего национального гимна «Ещё Польша не погибла»294. Мужчины рефлекторно сняли шапки с голов, женщины громко рыдали. Все мы стояли в тишине. С южной части местечка доносились эхо коротких очередей из пулемёта и одиночных выстрелов.
По окончании гимна люди вернулись к прерванным делам, а я пошёл в ту сторону, откуда только что доносилась мелодия. Оказалось, что во время этой суматохи несколько наших ребят из Пшебраже и Рафаловки, среди которых были Тадеуш Трусевич — «Пепик», Вальдемар Дудек — «Лешек» и Мариан Фальковский — «Гаврон», которые никогда не пропускали ни одного похода и сражения, бродя по заброшенным помещениям, нашли граммофон с пластинками. Они вынесли его во двор и поставили первую попавшуюся пластинку. По воле судьбы это была «Мазурка Домбровского».
Когда я возвращался на своё место, до меня донёсся чей-то возбуждённый голос:
«Прогоните их! Чего они здесь ищут? Пусть идут к своим!»
Из толпы отделились двое людей — мужчина и убого одетая женщина. Они вбежали на ступеньки крыльца и преклонили передо мной колени. Я замер, удивлённый этим зрелищем.
«Что это за комедия? Вставайте! Чего вы хотите?!» — крикнул я в изумлении.
«Пан, заберите нас с собой, ведь нас расстреляют.»
Это были украинцы, которые не поддались давлению бандеровцев и пытались жить спокойно, давая понять, что не солидаризуются с действиями националистических банд.
Из предыдущего опыта я знал, что часто отдельные украинские семьи вступали в конфликт с бандами УПА. Достаточно было проявить сочувствие или сделать жест дружбы по отношению к преследуемым полякам, чтобы оказаться в чёрном списке.
Не вдаваясь в подробные размышления, я приказал найти одну повозку и предоставить её в распоряжение украинской семьи.
Нам не удалось организовать выезд в назначенное время. К тому моменту, как всё было готово к отправлению, уже пробило четырнадцать часов. Мы выехали только поздним днём. Длинная колонна повозок тянулась на несколько километров. С течением времени она становилась всё длиннее. В хвосте оставались владельцы слабых лошадей и те, кто, не имея повозок, сами тянули своё имущество на тележках и санях.
Наступали сумерки. Мороз достигал двадцати градусов. К тому же дул ледяной ветер и сыпал мелкий снег. Намечалась метель.
В авангарде колонны шел Франек Малиновский со всей ротой. Остальные силы двигались по флангам колонны, прикрывая её от неожиданных атак. Я вместе с частью отряда, насчитывающей около ста человек, оказался в хвосте колонны.
Недалеко от небольшой деревни Копче295 в нас застрочил бандеровский «РКМ». Однако расстояние было настолько большим, что мы даже не обратили на это внимания. Мы понимали, что критическим местом для нас станут Арматнов296 и железнодорожные пути, охраняемые венграми. Если удастся преодолеть это препятствие, мы окажемся уже на своей территории.
Действительно, приближаясь к станции в Арматнову, мы услышали бурную стрельбу. Несмотря на данные нам обещания, венгры открыли огонь. Правда, они не стреляли в нас, но давали нам понять, что не намерены пропускать никого к путям. Мы, однако, решили попробовать; авангард колонны запустил белые ракеты — оговоренный сигнал. Венгры снова ответили выстрелами.
Колонна остановилась. Я продвигался вперёд и наткнулся на Франека. Он стоял на дороге и ругался как сумасшедший.
«Мадьяры с ума сошли, что ли? Может, они уже забыли о нас? Давай попробуем ещё раз с ними договориться.»
«Договориться. Легко сказать. Подойдём поближе — а они нас свинцом накормят!»
Однако другого выхода не было. Мы подошли к станции. Венгры поняли, что колонна остановилась, и прекратили огонь. Когда мы оказались на расстоянии голоса, я начал кричать:
«Это мы, Пшебраже! Пше-бра-же!»
Они ответили нам, что ночью никого не пропустят. Если мы не хотим подвергнуться обстрелу, нам придётся подождать до утра.
До утра! При двадцатиградусном морозе до утра!
Но что нам оставалось делать? Венгры, видимо, боялись, что мы на них нападем. К тому же мы договорились с ними, что вернёмся вечером, а тут уже наступила ночь.
«Единственный выход» — сказал Франек — «это дождаться утра в деревне.»
«Я тоже так думаю, но ведь Арматнов — это гнездо национализма!»
«Что поделать.»
Будем бодрствовать всю ночь. Мы отдали приказ занять жильё. Деревня была большой, в её постройках могли разместиться все потерпевшие, но нас беспокоила проблема безопасности. Ведь легко было напасть на спящих.
Мы объявили, что, если кто-либо из жителей Арматнова захочет покинуть деревню ночью, его немедленно расстреляют. Поскольку речь шла также о том, чтобы в деревню не проник никто со стороны, триста солдат обороны не могли всю ночь ни на минуту не сомкнуть глаз. Им также не разрешалось находиться в жилых домах. В течение нескольких часов они неустанно обходили деревню, следя за безопасностью людей, а ведь утром их ждал дальнейший путь.
Кошмарная ночь тянулась бесконечно. Несколько раз я выходил из дома, чтобы проверить, ничего ли не случилось и все ли на своих постах. В ту ночь мои солдаты были мне так близки, что я был готов прижать каждого из них к сердцу. Ведь они прошли марш до Олыки, половину обратного пути и теперь эта страшная, морозная ночь, проводимая в непрерывном движении...
Наконец наступил рассвет. Колонна повозок снова выстроилась на дороге.
Перед выходом на железнодорожные пути нужно было получить разрешение у венгров. Мы организовали молниеносный сбор самогона и сала. Эти аргументы подействовали немедленно. Венгры даже извинились перед нами за то, что заставили ждать до утра. Они объясняли, что не были уверены, действительно ли это колонна беженцев из Олыки, и боялись подлости.
Теперь мы уже без препятствий пересекли железнодорожные пути, миновали здание вокзала и направились в сторону Пшебраже. От цели нас отделяло уже всего несколько километров.
Через час хода из авангарда прискакал связной.
«Пан командир, авангард колонны установил связь с разведкой Пшебраже!»
«Спасибо тебе. Это значит, что мы дома...»
«Вроде того», — улыбнулся парень. «Несмотря на две бессонные ночи, его глаза искрились, а щёки, покрасневшие от мороза, горели.»
Огромный груз свалился с моего сердца. Теперь мы действительно были дома. Навстречу нам выходили одна за другой разведывательные группы, обеспокоенные нашим непредвиденным опозданием. Мы возвращались в лагерь нечеловечески уставшие, но счастливые от того, что спасли жизнь стольким людям...