В конце декабря 1943 года Альберт сообщил мне через курьера, что в Германовку прибыл отряд советских партизан численностью в несколько человек, которые хотели бы встретиться со мной по срочному делу.
Я уже упоминал, что Германовка была небольшой деревней, расположенной в четырёх километрах от Пшебраже. Она уже не входила в линию обороны, поскольку нас разделяли обширные болота Вархане. Окружённая лесами, она представляла собой идеальную цель для нападений, поэтому уже в первые летние месяцы была разорена бандами.
В конце 1943 года, когда активность банд значительно снизилась, а район Пшебраже был от них освобождён почти полностью, самые смелые жители Германовки рискнули вернуться в свою деревню.
Мы отговаривали их от этого. Однако крестьяне были упрямы. Они вернулись в свои дома со всем имуществом, надеясь, вероятно, на защиту Пшебраже и частые визиты партизанских отрядов.
Во второй половине дня мы с Альбертом отправились верхом в Германовку. Оказалось, что здесь дислоцировался небольшой отряд из группировки «дяди Пети» — Бринского. Во главе отряда стоял хорошо знакомый мне партизан Мочула.
Каково же было моё удивление и радость, когда я заметил в группе партизан Ирену. С момента моего ухода из Карасина она постоянно находилась в отряде Бринского и чувствовала себя там прекрасно.
Мы начали рассказывать друг другу о своих приключениях. В ходе разговора Ирена спросила меня, не хотел бы я помочь ей в выполнении серьёзного партизанского задания. Конечно, я с радостью согласился.
Задача заключалась в том, чтобы добыть у немцев — точнее, у начальника станции в Киверцах —секретное расписание важнейших перевозок, идущих на фронт.
Я пообещал, что улажу это дело в кратчайшие сроки. Ведь у меня было много знакомых среди железнодорожников из Киверцов.
Мочула решил отправить часть своей группы в Луцк с каким-то другим заданием, а остальные партизаны должны были дождаться их в Германовке.
Когда я уже собирался уезжать, Ирена выразила желание посетить Пшебраже. Я не видел в этом никаких препятствий. Напротив, я даже хотел похвастаться перед девушкой тем, чего мы добились в нашем лагере.
Мы сели с Альбертом на одну лошадь, на вторую ловко вскочила Ирена. В седле она уже чувствовала себя свободно. Верховая езда стала для неё повседневным делом. В Пшебраже её приютил у себя Альберт. На следующий день она приступила к осмотру лагеря, а я рано утром отправился в Киверцы, чтобы собрать нужную Ирене информацию.
К вечеру у меня в кармане уже было секретное расписание поездов. Я возвращался верхом, не торопясь. Когда я подъезжал к Пшебражу, я заметил на фоне темнеющего горизонта растущее пламя. Горело где-то в окрестностях Германовки.
Я был уверен, что это какой-то случайный пожар, вызванный неосторожностью жителей или партизан Мочулы. Однако, прибыв в лагерь, я узнал, что из Германовки прибежал гонец и сообщил, что на деревню напала банда.
Четвёртая рота, которая дислоцировалась ближе всего к месту нападения, была уже в пути. Без малейшего раздумья я бросился за ней.
Когда мы оказались на месте, всё уже было кончено. Вокруг сгоревших построек лежали трупы жителей Германовки и советских партизан — тех, кто остался в деревне. Все, кроме человека, который сообщил нам о нападении, были убиты. Сам он мало что мог рассказать.
Всё это казалось мне довольно странным. Неужели опытные советские партизаны позволили так застать себя врасплох? В Пшебраже была слышна яростная стрельба, но длилась она очень недолго. Очевидно, противник располагал значительными силами, а после боя не спешил — нашлось время забрать раненых и убитых.
Мы решили навести справки в Рафаловке. Полученные там сведения превзошли наши ожидания.
Трагедия разыгралась следующим образом: во второй половине дня в Германовку приехали три машины украинской полиции и два легковых автомобиля с немцами. Машины остановились в километре от деревни, а группа полицейских подошла лесом к самым постройкам. В такой ситуации бой действительно должен был быть очень коротким. Люди бросились бежать, однако оказалось, что лес окружён плотным кольцом полиции, которой командовали несколько жандармов. Прежде чем беглецы успели скрыться в лесу, половина из них пала. Погибло больше десятка человек. Лишь нескольким мужчинам удалось уцелеть и бежать в Пшебраже. Мы разминулись с ними по дороге.
Лишь через пару дней вскрылись дальнейшие подробности нападения. Германовка пала жертвой предательства немецкого шпиона, который, прикидываясь партизаном, с некоторого времени находился в соединении Бринского. Он только и ждал удобного случая, чтобы уничтожить хотя бы один отряд. Таким случаем стало для него разделение отряда Мочулы на две группы. Предатель оказался в той группе, которая ушла в Луцк. Сообщить немцам теперь было уже простым делом.
Об этих фактах я узнал от жителей Рафаловки. Волей случая партизаны, отправленные в Луцк, зашли в Рафаловку за подводами. Многие жители этой деревни видели этих партизан и запомнили их лица. Когда немного позже украинская полиция проезжала через Рафаловку, одного из них узнали. Он сидел в машине с немцами и беззаботно с ними беседовал. Судя по всему, он выполнял роль проводника.
Из окружения вырвался и тяжелораненый Мочула. Несколько недель спустя он лично подтвердил эти факты. Тот «партизан» уже давно вызывал у него недоверие. Но конкретных улик против него не было, поэтому через какое-то время это недоверие списали на счёт излишней подозрительности. В результате от дальнейшего наблюдения за ним отказались.
Последней жертвой провокации стал Гугларж, который был постоянным проводником партизан к железной дороге. Возвращавшиеся из Германовки немцы забрали его из дома, посадили в машину, и с тех пор его следы затерялись.
То, что произошло в Германовке, стало для нас очередным предупреждением. Ведь то же самое могло постигнуть и Пшебраже. На нас немцы не пожалели бы ни армейских частей, ни украинской полиции, ни даже танков.
Впрочем, мы уже давно рассчитывали на такую возможность. В разных точках Пшебраже мы расставили бочки с бензином. Наполненные им бутылки должны были стать нашим оружием против танков.
Теперь мы боялись, что Гугларж, подвергнутый пыткам, расскажет немцам о Пшебраже и о нашем сотрудничестве с советскими партизанами. Тогда пацификация стала бы уже неизбежной. На всякий случай мы объявили повышенную боевую готовность. Всю ночь первая рота несла вахту на дороге, ведущей из Луцка в Киверцы, а четвёртая рота подошла вплотную к Германовке и перекрыла дорогу в Рафаловку. Самооборона в Рафаловке также находилась в полной боевой готовности.
Однако ночь прошла спокойно. Утром мы снова поехали в Германовку и только теперь смогли установить реальные потери. Среди убитых преобладали пожилые люди и дети. Провидение ещё раз спасло Ирену от неминуемой смерти. Если бы она не приехала в Пшебраже, она разделила бы судьбу тех, кто остался в Германовке.
Многие беженцы сделали правильные выводы из опыта Германовки: ещё слишком рано было возвращаться в свои деревни, в свои дома.
Мы начали думать о мести. Мы хотели хотя бы частично отомстить за смерть жителей деревни и советских партизан. Идею нам подсказал полковник Прокопюк. Дело в том, что на аэродроме Небожка особой жестокостью по отношению к работавшим там евреям отличался некий немецкий майор авиации. Было установлено, что он живёт в пригороде Луцка, на трассе Киверцы — Луцк, и каждый день в восемь утра выезжает из дома на автомобиле, которым управляет шофёр.
На операцию вызвались два добровольца: Пётр Толканюк291 и бывший советский военнопленный «Коля». Помимо них в покушении должна была принять участие невеста Толканюка, Елена Копей. Присутствие молодой девушки в некоторой степени замаскировало бы намерения заговорщиков.
Рано утром все трое погрузили на повозку несколько бутылей с молоком, несколько мешков, вязанку соломы и за несколько минут до восьми оказались возле дома, где жил немец. Через минуту перед домом остановился легковой автомобиль. Водитель вышел, зажёг сигарету и начал прогуливаться. Он заметил повозку, но лишь бегло взглянул на неё. Толканюк слез с повозки и начал возиться с упряжью. Всё это выглядело вполне естественно, только нельзя было затягивать дело.
К счастью, немец вышел из дома ровно в восемь. Водитель открыл дверцу и сел за руль. Толканюк поворачивается и идёт к машине. Майор уже стоит у дверцы.
Толканюк стреляет с расстояния в несколько метров. Немец падает, но, уже лёжа, тянется к кобуре. «Коля» стреляет ещё два раза и молниеносно отскакивает на тротуар, потому что водитель резко рвёт вперёд, пытаясь переехать заговорщика. Машина пронеслась мимо Толканюка и помчалась с огромной скоростью.
Когда Толканюк перебежал дорогу к убитому, Елена притормозила лошадей и поехала в сторону города. Толканюк, убедившись, что немец мёртв, забрал у него пистолет и вместе с «Колей» свернул в один из переулков пригорода. На улице ни души. Вся операция длилась всего несколько секунд. На следующем перекрёстке они сбавили шаг и спокойно направились к месту встречи с Еленой. Через несколько часов все уже были в Пшебраже.
Таким образом, успех был полным, но, к сожалению, мы не могли придать ему большей огласки, как это обычно бывало, когда речь шла о столкновениях с немцами.
29 декабря одна из разведывательных групп, отправленная в окрестности Домашова и Мыкова, заметила в районе Журавичей отряд из тридцати бандеровцев, маршировавших в направлении Омельно.
На следующий день я отправил в те края весь конный разведывательный отряд во главе с Копровским. Около полудня они уже были под Журавичами. Вокруг царило спокойствие. Они уже миновали опустевшее Омельно и спокойно ехали к Хмелёвке, впереди них шёл небольшой охраняющий отряд под командованием Владислава Коксановича.
Внезапно со стороны леса раздались выстрелы из винтовок бандеровцев. Юный Волак свалился с лошади на землю. По приказу командира отряд за несколько прыжков достиг леса. Ещё один всадник был ранен, но остальные укрылись среди деревьев. Сильный и меткий огонь делал своё дело. Бандеровцы не выдерживают нервного напряжения и отступают.
Партизаны бросаются в погоню, но лес становится всё гуще, здесь легко ошибиться, можно попасть в своего. Прямо под дуло Коксановича внезапно выскакивает бандеровец, который до последнего момента был уверен, что перед ним стоит товарищ. Бежать было уже слишком поздно. Бандеровец бросает оружие и умоляюще просит:
«Пан, не стреляйте!»
Владек приказал ему идти впереди него на поляну, где уже собрались все разведчики. Солдаты уложили на импровизированные носилки тяжело раненого Волака, который вскоре скончался, и так, лишившись двух человек, разведка вернулась в Пшебраже.
Когда мне доложили о его прибытии, я сразу же помчался в район четвёртой роты.
Партизаны собрались вокруг пленного боевика УПА. Я видел, что он дрожит от страха. В руке он крепко сжимал кепку с тризубом.
«Откуда ты?» — спросил я его.
«Из Гарайновки292.»
«Как долго ты в банде?»
«Два месяца.» — Бандеровец старался говорить по-польски.
Я начал расспрашивать его о данных, касающихся его отряда, о численности банд в том районе, о фамилиях командиров. Через час такого допроса, проводившегося в тоне обычной беседы, бандеровец немного пришёл в себя. Он перестал дрожать, отвечал по-существу, и — как казалось — без уклонений.
Во время допроса я размышлял, что мне с ним делать. Он был молод, ему было не больше девятнадцати лет, но, с другой стороны, такой глуповатый силач мог уже иметь на совести немало польских жизней.
«Ну, скажи, что нам с тобой делать?» — спросил я его в какой-то момент.
Его лицо покрылось мертвенной бледностью. В глазах появились слёзы. Он выглядел как подросток, который натворил что-то плохое и знает, что наказание ему не миновать.
«А может быть», — думал я, — «несмотря на принадлежность к УПА, куда его, как он уверяет, зачислили вопреки его воле, он действительно невиновен? Ведь у нас было столько примеров человечного отношения украинцев к полякам, столько раз отдельные украинцы сочувствовали нашим бедам и пытались нам помочь, предупредить нас об опасности...»
«Ты останешься жив», — сказал я, положив руку парню на плечо. — «Но мы должны проверить, правда ли то, что ты нам рассказал.»
Он начал горячо уверять меня, что ни в чём не солгал. Конечно, мы можем провести расследование в его селе и наверняка убедимся, что он говорил только правду.
Так в Пшебраже поселился первый и — как оказалось позже — последний пленник. Парень вёл себя безупречно. Он доил коров, топил печи, а по вечерам рассказывал украинские сказки.
Сначала за ним постоянно следил один из часовых. Со временем наша бдительность начала ослабевать. У пленного было много возможностей для побега, но он ни одной из них не воспользовался. Ему неплохо жилось в Пшебраже. Он получал столько же провианта, сколько и каждый из партизан, у него был крыша над головой, и с ним хорошо обращались.
Он пробыл в Пшебраже вплоть до освобождения. Позже он исчез куда-то вместе с другими людьми, которые разбежались по Волыни, как птицы, выпущенные из долгого плена.
Когда выпал первый снег, жизнь в Пшебраже ещё больше стабилизировалась. УПА теперь готовилась к подпольной диверсионной борьбе.
В один из январских дней партизаны четвёртой роты попросили у меня разрешения пойти на охоту.
На первый взгляд это предложение казалось шокирующим, однако по сути было вполне разумным. В Пшебраже постоянно не хватало мяса, а здесь, на расстоянии менее нескольких километров, простирались знаменитые леса князя Радзивилла, куда до войны съезжались на охоту крупнейшие промышленные магнаты и аристократия.
У меня не было причин возражать, тем более что многие партизаны были родом из тех краёв — из Дерманки, Гуты, Марьяновки — и знали эти леса как свои пять пальцев.
На охоту отправились несколько человек, и среди них был мой брат Мунек. Погода была великолепной, пушистый снег облегчал выслеживание дичи, и тем не менее до полудня улов был скудным: один козёл, лиса и три зайца.
Решили устроить ещё одну, последнюю, загонку. Огромной дугой окружили территорию обширного болота, после чего двинулись к берегу, стараясь загонять дичь на линию засады.
В самом конце правого фланга шли два юноши: Мунек и его ровесник Ромек Волак. Вооружённые пистолетами-пулемётами, они смело отклонялись вправо от линии загона. Они надеялись, что таким образом перекроют путь дичи, убегающей в стороны. Болото было замёрзшим и засыпанным снегом.
В какой-то момент ребята пришли к выводу, что оказались слишком далеко от центра облавы. Они остановились, чтобы сориентироваться, в каком направлении движется загонка. Услышав отдалённое эхо выстрелов, они ускорили шаг.
Именно тогда они заметили какую-то импровизированную хижину. Из куска трубы, торчащего на её крыше, валила бледная струйка дыма. Значит, хижина была заселена.
Парни спрятались в кустах и начали совещаться. Если они попытаются сами выяснить, что скрывается внутри хижины, то могут наткнуться на многочисленную группу бандеровцев, а с другой стороны — попытка привлечь подкрепление может спугнуть банду.
В конце концов оба решили, что разберутся с этим делом сами.
Внутрь хижины вёл только один вход. Они осторожно подошли поближе и спрятались за кустами.
«Выходите немедленно, или я стреляю!» — во весь голос закричал Мунек. Одновременно он прижал к себе автомат, чтобы в случае огня из-за двери сразу же ответить очередью.
В хижине поднялась необычная суматоха. Мунеку показалось, что он слышит какой-то плач и крики.
Через мгновение занавес, закрывавший вход, приоткрылся, и на пороге появился истощённый, небритый мужчина. Сразу за ним вышли женщина и двое маленьких детей. Все держали руки, поднятые вверх.
Прошёл момент взаимного удивления, и оба парня поняли, что перед ними какая-то еврейская семья.
«Не бойтесь», — начал успокаивать их Ромек. — «Мы не бандеровцы. Мы пришли из Пшебраже. Вам ничего плохого не грозит.»
Евреи по-прежнему стояли в ужасе, уставившись на Ромека.
Ромек остался снаружи, а Мунек вошёл внутрь лачуги. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел ужасающую картину нищеты, выглядывающей из каждого угла этого жилища. Посредине тлел костёр. Дым вился по всему внутреннему пространству лачуги, и лишь часть его исчезала в отверстии, заканчивающемся трубой. У одной из стен он заметил большое ложе из болотного камыша, прикрытое грязными лохмотьями. На полу стояло несколько бумажных пакетов с мукой и крупой — запасы на всю зиму.
Ромек выстрелом созвал всех партизан, участвовавших в охоте. Кто-то из них узнал еврея. Он был портным и шил одежду для местных хозяев. Когда фашисты начали резню, он решил укрыться с семьёй в лесу, среди болот, надеясь, что так они как-то переживут самый тяжёлый период.
На следующий день мы привезли еврейскую семью в Пшебраже. Портной, доверившись нам, признался, что на болотах скрываются ещё несколько еврейских семей. В течение следующих нескольких дней все они оказались в Пшебраже.
А вот фамилии спасённых, которые мне удалось запомнить: семья Блиштайн из Тростянца, Хаим Фисгеар, Эло Потош, Пинхас Кац, Берко Кац, Суза Кац, Хайка Гиршен, Мошко Фридман.
Оказалось, что все эти евреи многим обязаны брату нашего старосты, Алоизию Людвиковскому293. Именно он помогал им летом и осенью, строил замаскированные землянки и снабжал их продовольствием. Поэтому после того, как их доставили в лагерь, он стал «референтом по еврейским делам» и до самого конца существования самообороны заботился об этих семьях.
Все упомянутые здесь евреи в настоящее время проживают в США. Они уже неоднократно выражали свою благодарность Людвиковскому, который, рискуя жизнью, помогал им пережить кошмарные недели и месяцы того памятного лета и осени 1943 года.