На третий день они пришли по воздуху.
Меня подняло раньше, чем я понял, что именно подняло: тело уже сидело в лазе с ножом в руке, а ухо ещё догоняло. Звук. Тяжёлый, рубленый, ритмичный стук, наплывающий с востока, с низкого розового неба, — туп-туп-туп-туп, перепонками в груди, а не ушами. Эту ноту во мне опознавала память глубже Тхаевой: голос всей этой войны, её главный звук, под который она будет жить и убивать ещё десять лет. Вертолёты.
— Подъём! — крикнул я в темноту лаза. — Всем наверх, по местам! Они идут по воздуху!
Я вылетел в стрелковый карман у опушки и залёг, и то, что я увидел, я тоже знал наперёд — и всё равно на миг захолонуло. Их было много. Они шли низко, над самыми верхушками, тёмными жуками на светлеющем небе — десяток, может, больше. Впереди и по краям — поджарые, горбатые, с короткими крыльями, увешанными гроздьями: ганшипы, летучие пулемётные гнёзда. За ними, брюхатые, — те, что несли в себе солдат. Они шли прямо на наши поля, и я понял по этому строю, по этой высоте над верхушками, что лагерь, обжёгшись о наши тропы, решил больше пешком не ходить. Теперь они будут падать на нас сверху, в любом месте, минуя все наши лазы и засады, все пятнадцать лет кротового труда. Вот она, та форма, о которой я говорил ячейке. Пришла.
Ганшипы качнулись и легли на боевой.
С неба ударило — длинно, рвуще, в несколько струй разом. Трассы пошли в грязь, в рощу, в поля, бессмысленно и щедро, прижимая, выжигая, расчищая место для тех, кто сзади. Один заход прошёл по опушке в полусотне шагов от меня, и я вжался в горячую грязь, и она прыгала подо мной, и срезанный бамбук сыпался сверху дождём. Бить по ним было нечем и незачем — карабином по летящему ганшипу только обозначишь себя, и тебя срежут вторым заходом. Я лежал, вжав щёку в тёплую грязь, и ждал, и злость моя была холодной и терпеливой: лети, лети. Высадишь солдат — спустишься к нам, на нашу землю. Вот там и сочтёмся.
Брюхатые пошли вниз.
Они садились в поля, поднимая бурю, кладя рис плашмя, и из распахнутых боков посыпались солдаты — пригибаясь, разбегаясь цепью, занимая опушку. И теперь это были не сайгонцы. Это были они сами, длинные, в зелёном, в касках, грузные от снаряжения, — и их было много, взвод за взводом, и за их спинами садились новые машины с новыми взводами.
Бежать было нельзя. По открытому полю, под ганшипами, что висели сверху и ждали движения, бежать — значило подарить им спину и лечь под трассу на третьем шаге. И стоять было нельзя. Оставалось третье, единственное, чему меня учили на других войнах и что я теперь должен был вбить в этих людей за минуту: подойти к врагу вплотную. Так близко, чтобы небо не смело бить, боясь попасть в своих.
— К ним! — заорал я, перекрывая грохот. — Не от них — к ним! Вплотную! Кто отстанет в поле — труп! Держись за их пояс!
И первым кинулся вперёд, не назад. Это было против всего, что кричало тело, против всякого здравого смысла, и оттого верно. Я бежал не от высадившейся цепи, а на неё, согнувшись, петляя, и за мной, матерясь и не понимая, бежали Бай, Май, бойцы. Расстояние между нами и американцами таяло, и вместе с ним таяла их главная сила: ганшип, заходивший на нас, вильнул и не ударил — внизу были уже и его солдаты, и срезать одних значило срезать других.
Мы влетели в их цепь, как нож в живот. Снизу вверх. В упор. Неожиданно.
Дальше была не война. Была резня в три обхвата.
Первого я свалил прикладом в лицо, под обрез каски. Он ещё падал, а я уже всадил нож под мышку, в щель брони, и провернул. Тёплое плеснуло на руку. Бросил его. Второго достал из карабина в упор, в живот, не целясь — тут не целятся. Он сел в жижу, держа руками то, что вываливалось. Третий вскидывал винтовку, длинную, чёрную, не нашу. Я ушёл с линии. Поднырнул под ствол. Ударил снизу — в пах, в горло — и повалил, и придавил коленом, и доделал.
Они были крупные. Сытые. Обвешанные железом — подсумки, фляги, лопатки, рации, запас на роту. Оттого медленные. Оттого чужие здесь, на залитом поле, по колено в тёплой жиже, среди торчащих стеблей, где босой малорослый юрче и злее любого из них. Их учили воевать богато, с дистанции, из-за брони и огня. Этому их не учили — когда враг уже внутри цепи, под локтем, в обнимку, и режет соседа, и небо над головой ревёт, но молчит, боясь задеть своих.
Бай работал тесаком. Молча, страшно, длинными взмахами нескладных рук. Май била из мосинки в упор, в спины — тех, кто пятился, кто рвался разорвать дистанцию и подарить ганшипу цель. А ганшип висел над нами, ярился, разворачивался так и эдак — и не бил. Молодой боец из дальнего колена повис на спине у здоровенного американца, обхватив руками и ногами, как обезьяна, и пилил ему горло серпом, и оба ушли под воду, и вода вспухла бурым. Кругом был рёв винтов, плеск, чужой высокий крик — чужой, потому что наши не кричали; наши делали дело молча.
Я держал их пояс. В этом был весь расчёт, вся жизнь на эту минуту: держать пояс, висеть на враге репьём, не отпускать ни на шаг. Отпустишь на десять — небо вспомнит, что умеет, и срежет тебя в этих десяти.
Долго так нельзя — это я знал тоже. Минута боя, две — и масса задавит, числом, весом, железом. Бить и таять. Укусить в самое подбрюшье и уйти под землю, пока облава не сомкнулась над головой.
— В лазы! — крикнул я. — По одному! Я последний!
И они пошли — Бай первым, утянув за собой раненого в плечо бойца, потом ещё двое, потом Май, нырнув в свой лаз под корнями. Я прикрывал, отползая к устью. На краю поля, у севшей машины, во весь рост стоял человек в панаме и что-то кричал, указывая рукой в нашу сторону, разворачивая цепь, чтобы отрезать нас от лазов. Тёрнер. Он понял мой манёвр мгновенно — и так же мгновенно искал, чем его сломать. Но было поздно. Я уже сваливался в лаз, и последнее, что я видел сверху, был его жест: не ярость, не растерянность — холодный, рабочий жест человека, отметившего на карте, где ушёл под корни зверь, которого он ещё достанет.
Земля приняла меня. Грохот остался наверху.
Не довели мы двоих.
Землекоп по имени Дык, тихий, остался лежать в поле — его срезало на бегу, когда мы шли на сближение, в те несколько шагов, что мы были открыты. И мальчишка-связной, прибившийся неделю назад, не дополз до лаза, и его взяли живым, оглушённого, — а потом сверху, с поля, докатилась одна короткая очередь: того, кого не стали тащить с собой, прикончили на месте. Раненный в плечо Хунг — дотащили, и тётушка Хоа уже резала на нём рубаху.
Двое за утро. Облава ушла к полудню — потопталась, посекла рощу, спалила пустые хижины, не нашла под рисом ничего, погрузилась в свои машины и ушла, оставив поля в трупах, и большая часть трупов была их. Мы посчитали потом, по тому, что видели: их легло втрое больше нашего, может, вчетверо. Для них это был неудачный день. Для нас — страшный.
Пока они топтались наверху, мы лежали в земле и ждали. В нижнем ярусе пахло сырой глиной, порохом, принесённым на одежде, и тем, особым, медным, что сочится из распоротого человека, как ни затыкай. Хунг хрипел сквозь зубы — тётушка Хоа вынимала из плеча то, что туда вошло, при свете коптилки, и тень её рук ходила по своду огромная и спокойная. Воздуха не хватало; его всегда не хватало, когда нас тут набивалось много, а наверху сидел враг и нельзя было открыть отдушины, и приходилось дышать вполгруди, медленно, по очереди, как умеют дышать только те, кто давно живёт в норе и научился делить на всех даже тот воздух, что есть. Сверху, сквозь два метра глины, глухо доходил тупой топот сапог и редкий стук — это они от злости били прикладами в грунт, наугад, зная, что мы где-то здесь, под ними, и не зная где.
Я сидел в нижнем ярусе и перебирал не их потери, которых было втрое, а свои, которых было трое. Дык, рывший этот самый лаз, через который мы ушли, оставшийся лежать лицом в рисовой жиже на тех самых нескольких шагах, что мы были открыты небу. Связной-мальчишка, чьего имени я так толком и не запомнил и теперь уже не запомню никогда, добитый наверху короткой, скучной очередью — такой добивают то, что неохота нести. И Кьем позавчера, старый, переживший две чужие армии и не переживший третьей, так и не разжавший на ложе скрюченных пальцев. Трое за три дня. Я сам всё это затеял — и всё равно вынимать живого за живым из общего кармана своими руками, теми, под ногтями которых ещё стояла чужая кровь, оказалось совсем другой работой, чем расписывать по книге заранее.
Правая ладонь у меня всё ещё стояла полусогнутой, как держат нож, и не отпускала пустоту. Я разжал её через силу, пальцем за пальцем. Под ногтями была чужая засохшая кровь, и в складках кожи, и на запястье — её было много, чужой; своей сегодня я не пролил ни капли. Кровь засыхала и стягивала кожу, и я тёр ладонь о грубую штанину, и она не сходила, въевшись в каждую складку, а я всё равно тёр и тёр, чтобы рука была хоть чем-то занята и не лежала на колене мёртвым крюком.
— Запомни, Бай, — сказал я. Бай сидел напротив, мокрый, выпотрошенный боем, и всё ещё не выпускал из руки тесак, будто тот прирос к ладони. — Запомни и передай остальным. Сядет вертушка — не беги. Беги — умрёшь. Иди к ним. В обнимку с ними небо тебя не достанет. Их сила — расстояние. Отними расстояние — и силы нет.
Бай молчал. Потом одними губами, без звука, повторил за мной — «отними расстояние» — медленно, тяжело, и опустил наконец тесак на колени.
Тот, в панаме, вернётся за своей дичью с чем-то получше. Пусть возвращается.
Земля холодила спину. Где-то наверху, далеко, ещё долбила одинокая вертушка — искала, не находила. Я закрыл глаза. Завтра — хоронить Дыка. А послезавтра — учить живых.