Последние четыре мили «Форд Гэлакси» полз на второй передаче. Дакетт держал руль обеими руками и молчал.

Грунтовку развезло после оттепели, колеи налились бурой жижей, машину водило из стороны в сторону. Дакетт правил против заноса коротко, одними локтями.

Кассия ехала на заднем сиденье. При каждом крене ее сносило вбок, она упиралась лапами в спинку, цеплялась когтями за обивку и смотрела вперед, между нашими головами, с видом полного одобрения. К пещере дорога вывела через дубовый перелесок, голый и черный в январе.

У входа стояла машина шерифа округа Стоун, пыльно-зеленый «Плимут Фьюри» с эмблемой на дверце и грязью по самые стекла. Рядом ждал сам Коттер.

Рыхлый мужчина лет пятидесяти, в драповом пальто поверх форменной рубашки, с лицом человека, у кого только что отняли законный обед.

— Лерой, — сказал он вместо приветствия. — Долго же тебя несло.

— Дорога, Хэл. — Дакетт захлопнул дверцу. — Не я ее строил.

— Строили в тридцать восьмом. С тех пор чинить некому. — Коттер сплюнул в грязь. — А Бюро, гляжу, теперь и старые кости из земли таскает. В Вашингтоне работа кончилась?

— Армейский жетон, — спокойно ответил Дакетт. — Федеральная юрисдикция. Это требование придумано по закону, а не мной.

— По закону. — Коттер хмыкнул. — Лежал человек двадцать лет тихо, никому не мешал. Приехало Бюро, и сразу разговоры про законы.

Я вышел и представился. Коттер оглядел меня сверху донизу, задержался на ботинках, городских, не для такой грязи, и повернулся к Дакетту, словно меня рядом и не было.

— Молодой, — сказал он. — Из Вашингтона прислали?

— Из него самого.

— Ну ясное дело.

Кассия выпрыгнула следом и встряхнулась, расшвыряв грязь веером на оба сапога Коттера.

— А это у нас кто? Тоже агент?

— Собака, — сказал Дакетт.

— Вижу, что не кошка. — Коттер потопал сапогом, сбивая грязь. — В пещеру не пущу. Натопчет на месте, потом эксперты замучают.

— Пусть снаружи погуляет, — поддержал Дакетт.

Кассия села у самого входа, посмотрела на обоих, склонив голову набок, и аккуратно, с достоинством, первой шагнула внутрь пещеры. Спорить никто не стал.

Внутри держался ровный холод, около сорока градусов по Фаренгейту, одинаковый что в январе, что в июле. Воздух стоял сырой, плотный.

С потолка капало, редко, гулко, в темноту. Рабочие протянули времянку, лампочки на проводе от бензинового движка-генератора у входа, провод уходил в боковой ход и качался под каплями.

Под ногами хрустела щебенка, насыпанная поверх натеков, чтобы не скользить. Главный туристический маршрут уходил вправо, с деревянными перилами и редкими фонарями. Нас повели влево, в новый ход, туда, где еще пахло свежим сколом камня и известковой пылью.

Бригадир в каске и брезентовой куртке поднял лампу повыше и показал стену. Кладку пробили утром.

Блоки местного известняка, тесаные вручную, лежали рядами на самодельном растворе. Часть выбили кувалдой и сложили в стороне.

Раствор держался ноздреватый, серый, с песком и крошкой, не заводской, замешанный на месте, в ведре, лет двадцать назад. За проломом открылась ниша, узкая щель, фута два с половиной шириной, уходящая в камень фута на шесть.

В нише лежал скелет. Кости свалены грудой у дальней стенки, поджатые, колени к груди.

Череп завалился набок. Остатки одежды висели на ребрах серыми лоскутами. Джинсовая ткань, клетчатая фланель, кожаные ботинки внизу. На позвонках, на истлевшем шнурке, держался жетон.

Коттер остановился у пролома и заложил руки за спину.

— Парни из дорожной бригады нашли кости в восемь. Я приехал к девяти, в десять позвонил вам. Все по уму. А теперь мне придутся стоять здесь и смотреть, как работают чужие люди в моей пещере.

— Пещера штата, Хэл, — заметил Дакетт. — Твоего тут только знак на повороте.

— Знак тоже я ставил, — буркнул Коттер.

Я снял пальто, отдал Дакетту и достал камеру «Никон Ф-два», заряженный пленкой «Кодак Три-Икс». Света от времянки не хватало.

Навинтил вспышку, выставил диафрагму на одиннадцать, выдержку на одну шестидесятую и начал с общего плана: пролом, кладка и стена вокруг. Потом ближе ниша целиком, отдельно жетон на позвонках, отдельно срез раствора на месте пролома.

Каждый кадр снимал дважды, с поправкой на пол-ступени, в такой темноте вспышка врет и хоть одна карточка из двух выйдет читаемой. Менял ракурс, подсвечивал фонарем сбоку, чтобы фактура раствора и сколы на блоках легли в тень и проявились на снимке.

Между съемкой зарисовал в блокнот положение костей, как лежат, куда завален череп, где жетон. Пленку проявят и напечатают только в Спрингфилде, через день-два, набросок остается сразу под рукой.

Жетон я снял пинцетом. Шнурок рассыпался от первого касания, и металлическая пластинка легла на ладонь сквозь резиновую перчатку.

Сквозь окись проступали буквы и цифры, там еще читались имя и номер. Я завернул жетон в полиэтиленовый пакет, надписал карандашом дату и место и убрал в портфель.

Кассия наружу не ушла. Она сидела у самого бокового хода, там, где обрывался свет времянки и смотрела в темноту, навострив уши. Обрубок хвостика подметал щебенку из стороны в сторону, ровно, как метроном. Никто ее не гнал.

Я вернулся к пролому и провел фонарем вдоль кладки, под острым углом к камню. Старые стены пещеры, там, где их когда-то подравнивали и укрепляли, заросли кальцитом, серые, мокрые, с тонкой коркой натека, гладкой на ощупь.

Раствор в этой закладке лежал иначе. В трещинах между блоками он держался чуть светлее, суше, без корки, кальцит еще не успел его затянуть до конца. Я посветил выше, ниже и прошел вдоль всей стены. Разница держалась везде.

— Дакетт.

Он подошел ближе.

— Посмотрите на раствор. — Я повел лучом. — Тут, в закладке, он светлее, чем на старых стенах. Кальцит нарастает медленно, годами. На старой кладке корка толстая. Тут тоньше.

Дакетт присел и поглядел.

— И что с того?

— А то, что закладывали в этой пещере не один раз и не в одно время. — Я выпрямился. — Где-то здесь есть еще стена. Посвежее этой.

Дакетт молчал. Потом перевел взгляд на боковой ход, туда, где сидела Кассия и смотрела в темноту.

Ничего не сказал. Поднялся и отряхнул колени.

— Может что-то и есть, но на сегодня хватит, — сказал он. — Темнеет. По этой дороге в потемках не проедешь, сядем намертво. Приедем потом еще раз посмотрим.

Я отснял остаток пленки и закрыл камеру. Дакетт уже стоял у выхода, придерживая Кассию за ошейник, та упиралась и оглядывалась на черный ход, будто там осталось недоделанное дело.

— Доски прибьете на ночь, — велел Коттер бригадиру. — И чтоб ни одна душа сюда не лазила до приезда федералов. Раз уж это теперь их пещера.

— Штата, Хэл, — напомнил Дакетт, садясь за руль.

— Да помню я, помню.

«Гэлакси» полз обратно те же четыре мили в темноте. Фары выхватывали колеи, полные черной воды, и голые ветки по обочинам.

Дакетт снова молчал и снова держал руль обеими руками. Кассия уснула на заднем сиденье, привалившись к моему портфелю.

На шоссе ехать стало легче. У обочины белел новый знак, пятьдесят пять миль в час, еще не выцветший. Такие развесили по всей стране той зимой, когда нефть подорожала и бензин стали выдавать по очереди.

Дакетт довез меня до мотеля и уехал. Я оставил Кассию в номере с миской воды и поехал ужинать в закусочную через дорогу.

За стойкой шипела жаровня, пахло луком и кофе. Я взял чизбургер, картошку и кофе, поел у окна.

Над стойкой висел телевизор. В новостях говорили про Уотергейт, пленки и выросшие цены у заправок. Никто в зале не поднимал головы, наслушались этих новостей за зиму.

Пленку по дороге я занес в фотолабораторию полиции Спрингфилда, черно-белую проявят и напечатают за ночь, к утру снимки обещали отдать. В номере я переписал в блокнот номер с жетона, имя и то, что проступало сквозь окись, а пакет убрал в портфель, под замок. Жетон тоже утром уйдет в лабораторию.

На тумбочке стоял черный телефон «Вестерн Электрик» с диском. Я снял трубку, дождался гудка и набрал единицу, код семьсот три и домашний номер в Фэрфаксе.

Линия щелкнула, погудела, далеко прокатилось эхо. Трубку сняли на втором звонке.

— Митчелл, — сказала Николь вместо «алло». В Секретной службе она быстро отучилась говорить «алло».

— Это я.

— Наконец-то. — Голос у нее натянутый, не совсем радостный. — Третий день тебя ловлю. Где ты вообще? Как доехал?

— В Спрингфилде. Доехал вчера к ночи, с утра сразу в поле. Тело в пещере, замуровали лет двадцать назад, при нем армейский жетон, поэтому дело наше. Весь день проторчал под землей.

— Под землей. Прекрасно. — Она помолчала и вдруг разом сказала: — Итан, Кассия пропала. Когда я вернулась с выезда позавчера, дома только Брут, миска на месте, поводок на крючке, а ее нет. Я все окрестности обошла, чуть голос не сорвала. В приют звонила, в живодерню, повесила объявление на столбе у магазина. Думала, выскочила в открытую дверь и потерялась. Все ночи не сплю.

Я тоже сделал паузу.

— Николь. Кассия со мной.

— … Что?

— Она здесь. В мотеле. Дремлет в ногах в кровати. Я забрал ее с собой.

В трубке стало тихо.

— Ты. Забрал. Собаку. — Каждое слово Николь произнесла отдельно. — И за три дня не нашел минуты мне сказать!

— Я уехал ночью, ты была на дежурстве, звонить вам туда нельзя. Я обнаружил ее в машине, думал позвоню с дороги. А там в дороге с пересадками и остановками, у автоматов вечно очередь, мелочи на межгород не напасешься. — Я выговорил это одним махом, без пауз. — Прости что не сказал тебе сразу.

Николь длинно выдохнула, будто все это время держала воздух внутри.

— Я тебя убью, — сказала она почти ласково. — Из табельного. С двадцати ярдов, чтобы наверняка. — Помолчала. — Как она хоть доехала?

— В аэропорте пришлось воспользоваться удостоверением. Ехала в коробке. Здесь она сразу приступила к расследованию вместе со мной. Всю дорогу на переднем сиденье, лапы на торпеде. На заправках выходила первой, проверяла обстановку. А сегодня в пещеру шагнула раньше шерифа.

Николь наконец-то засмеялась.

— Конечно. Куда ж она без тебя. — Голос потеплел. — Ладно. Завтра сниму объявление со столба, пока соседи не сочли, что я свихнулась. А ты, Митчелл, в другой раз предупреждай. Я две ночи представляла что ее задавил грузовик на шоссе.

— Хорошо.

— Почеши ее за ухом от меня. И сам ложись, поздно у вас.

— Да, я хочу выспаться.

— Спокойной ночи, Митчелл.

Короткие гудки. Я положил трубку.

Батарея под окном грела еле-еле. За тонкой стеной кто-то крутил приемник, потом затих.

Кассия уже и вправду забралась в ноги кровати и уснула первой. Я лежал и слушал, как по шоссе изредка проходят грузовики.

Утром я расплатился за номер, сложил единственный чемодан и казенный портфель в багажник, вызвал такси и поехал на Черри-стрит.

Пансион миссис Гарднер оказался двухэтажным домом в обшивке, выкрашенной белым цветом, с верандой и качелями на цепях. На двери висела табличка от руки: «Свободные комнаты».

Сама миссис Гарднер открыла прежде, чем я постучал второй раз. Худая, прямая, лет шестидесяти пяти, в фартуке поверх платья, с полотенцем через плечо. От нее и из глубины дома пахло кофе и жареным беконом.

— Из Бюро, — сказала она. — Да, Бетти звонила вчера насчет вам. Есть комната на втором этаже, окно во двор. Завтрак в полшестого, обедаете сами, ужин по средам и воскресеньям. Платите вперед за неделю.

— У меня есть собака…

Кассия как раз высунула голову из машины. Миссис Гарднер посмотрела на нее поверх очков.

— Двенадцать лет сдаю комнаты вашим коллегам, — сказала она. — Видала агентов и собак. Я вам скажу от некоторых агентов толку меньше, чем от собак. Так что заселяйтесь с ней. Только на кухню не пускайте, пока я готовлю.

Кассия вышла, обнюхала крыльцо и первой поднялась на веранду, как у себя дома. Я занес чемодан наверх.

В комнате узкая кровать, комод, распятие над дверью, вид на голый сад.

Оставив Кассию на попечение миссис Гарднер (та уже несла ей миску с обрезками бекона), я поехал в полицию за снимками. На стоянке мне навстречу попался темно-зеленый пикап «Шевроле», грязный по самые подножки.

Я успешно забрал конверт с еще влажными отпечатками, и отправился к университету.

Кампус Университета Миссури лежал на северо-западной окраине Спрингфилда, это были несколько кирпичных корпусов среди голых кленов, парковки в подмерзшей грязи. Дейли-холл я нашел не сразу.

Трехэтажное здание из красного кирпича, с геологическим музеем на первом этаже, где за стеклом витрин лежали образцы пород с бумажными ярлычками. Кафедра геологии помещалась на третьем этаже.

Дверь в кабинет доктора Прайса осталась открытой. Говард Прайс, лет шестидесяти, лысый, в очках с толстыми стеклами, в твидовом пиджаке, перепачканном мелом на локтях и обшлагах, сидел за столом, заваленным так, что столешницы под бумагой не разглядеть.

Вдоль стен стояли стеллажи с кернами в картонных лотках, свернутые в трубки геологические карты, стопки «Бюллетеня Геологического общества Америки», пожелтевшие по краям.

Он поднял голову, оглядел меня и поправил галстук.

— Если вы из деканата насчет отчета, — сказал он, — то получите его только когда порода выдаст показания. Камень не торопится, и я вместе с ним.

— Я из ФБР. — Я показал удостоверение.

Прайс снял очки, протер их полой пиджака и надел обратно.

— Час от часу не легче. Чем геология заинтересовала федеральное правительство?

Я объяснил коротко про пещеру Маркизит, найденную замурованную нишу и скелет с армейским жетоном. Выложил на стол конверт со снимками и листок с описанием раствора и кладки.

Прайс молчал, разбирая фотографии одну за другой. Достал из ящика лупу на ручке и склонился над одним из снимков.

— Известняк здешний, миссисипский, — проговорил он, не поднимая головы. — Озаркское плато сплошь дырявое, как голландский сыр. Пещер тут больше, чем церквей, а это о чем-то да говорит в наших краях.

Он постучал ногтем по снимку, где на старой кладке темнела корка натека.

— Вот это нарастает. Вода сочится сквозь известняк, тащит на себе растворенный кальцит, капля повисает, испаряется и оставляет пленочку. Тоньше папиросной бумаги. Год за годом, слой на слой. Сталактит на потолке так и растет.

— С какой скоростью это происходит? — спросил я.

— В этой части Озарка очень медленно. Водосток скудный, известняк плотный. — Прайс отложил лупу. — Прикидочно одна двадцать пятая дюйма в год. Где-то больше, где-то меньше, зависит от того, как идет вода. На глаз я вам ничего не скажу. А если приеду с микрометром, замерю корку над краем закладки в нескольких точках, усредню, то скажу точный год. С точностью до двух-трех лет.

— Когда сможете это сделать?

— Завтра. — Он глянул в окно на серое небо. — Раньше, чем погода испортится совсем. Семь тридцать у входа в пещеру вас устроит?

— Отлично.

Я записал время в блокнот. Прайс встал, порылся в трубках карт у стены, вытащил одну и развернул угол.

— Маркизит, — сказал он. — Я картировал там ходы лет восемь назад, для дирекции пещеры. Каждый поворот облазил на четвереньках. — Он ткнул пальцем в дальний край. — Вот западный ход. Туристов туда не водят, там узко, местами потолок в четыре с половиной фута, ползти на брюхе. Я там знаю каждый изгиб. Если в пещере есть еще что-нибудь интересное вашему Бюро, оно, скорее всего, там.

Я записал и это.

— Странное у вас занятие, — сказал Прайс, сворачивая карту. — Сорок лет я рассказываю студентам, что камень помнит дольше людей. Никто не слушает, а приходит человек из ФБР и вдруг камню верят больше, чем живым свидетелям.

— Камень не врет.

— О-о это точно. — Прайс усмехнулся. — Запишите себе в блокнот. Я бы записал.

Я убрал блокнот и пошел к двери. На лестничной площадке задержался у окна, застегнуть пальто.

С третьего этажа парковка напротив видна целиком. У дальнего края, под кленами, стоял пикап «Шевроле С-10» темно-зеленого цвета, тот же самый, грязный по самые подножки, что встретился мне утром возле полиции.

Мотор работал, из выхлопной трубы курился дымок. За все время, пока я сидел у Прайса, пикап не сдвинулся ни на фут. Внизу хлопнула дверь, кто-то прошел через двор к стоянке. Пикап не тронулся.

Я запомнил номер и вышел из кабинета, попрощавшись с Прайсом.