У Иоганна оставалась всего одна попытка. Возможности исчислимы и конечны, когда речь идет об алхимии и сделках с потусторонними силами. Но овчинка, он был уверен, стоила выделки. Если на сей раз Иоганн достигнет успеха, то ему откроются небывалые возможности, какие никогда не имел ни один известный маг, или ученый, или правитель, или даже пророк. Последние обыкновенно скованны огромным количеством условностей, чаще всего известных только им одним. Иоганн же станет свободным от любых законов, что человеческих, что божественных, что физических. Чуть позже мы развеем завесу таинственности, такую густую, как в кабинете незадачливого экспериментатора, в очередной раз задымившего все вокруг. Сейчас же Иоганну требовалось отыскать четыре неповторимых ингредиента, без которых нельзя было перейти к следующему этапу его сложной работы. Четыре особых сердца:

– истинно живое, что уже не бьется, но чья кровь ныне бежит в потомках;

– истинно золотое, что сияло многие годы;

– истинно каменное, что не откликнулось любви;

– сердце, что будто бы никогда не существовало, но истинно свидетельствует эхо, разносящее голос того человека, что носил это сердце, – оно было!

Так многие лета искал Иоганн уникальные сердца, и первым отыскал каменное. По легенде то принадлежало некому святому человеку, что совершил доброе дело для людей, но отверг деву из троллей, которую по незнанию взял в жены. Эта находка подсказала Иоганну, где искать следующее. Каменное сердце несколько веков хранилось у династии Гросспалмов в Палмице, пока там не случилось некое бедствие, разрушившее город городов. История гласит: восстание златого народа увенчалось успехом, хотя и далось великой жертвой. В живых осталась их последняя дочь, и ее золотое сердце вправду прожило в любви и счастье десятки лет. Так Иоганн отыскал и его, но оно не привело его к следующему, и Иоганн увяз в поисках. Сколько в мире было истинно живых сердец, бьющихся за людей, за идеалы, за саму жизнь? Долго рыскал Иоганн, тревожа старые фолианты, в которых истории о знаменитых героях перебивали друг друга. Чье же сердце подошло бы? В изобилии искать сложнее, чем в недостатке, – вот единственное, что выяснил Иоганн, и в тоске отправился к старой церкви близ Фьюране, где жил и творил свои дела обладатель каменного сердца. И хотя Иоганн после заключения известного ему контракта боле не был вхож в святыни, в округе он разузнал кое-что интересное. Старые сказки привели его к той, кто обладала нужным ему сердцем. Прожив свою долгую жизнь, отданную королю фей в обмен на спасение родной деревни, она ушла в мир грез, но продолжилась в потомках, что ныне жили который век среди чудесного народца, ведь сами были наполовину народцем. Намучился Иоганн с феями: все-то им хотелось с него стрясти хоть один договор, но тщетно они пытались. Сам Иоганн давно уж был подневольным. Не добившись желанного, феи согласились только с одним условием: что алхимик позволит им единожды воспользоваться тем веществом, что произойдет от их крови. Иоганн согласился. А что ему было поделать, когда не нашлось в его бренном мире нужных сердец? Заполучив по три капли крови от трех братьев, он сложил колбу в свой футляр для ингредиентов и отправился дальше. Не зная, где искать последнее сердце, Иоганн по советам фей прибыл в старый заброшенный замок, где некогда поселились легендарные король и королева неблагих. В ближайшем трактире поговаривали, что здесь жил жестокий человек, который убивал своих жен одну за другой, и только две из них избежали расправы – первая, которую он любил всю ее смертную жизнь, и последняя, что обхитрила супруга и спаслась, бежав из его владений. С тех пор замка чурались, и другими хозяевами он не обзавелся. Однако на своем веку эти стены повидали много примечательных историй. Одна из самых ранних гласила, что жил здесь некий шут и поэт, который правил будто настоящий барон. Иоганн не боялся проклятий и призраков – его страх, бродивший за ним по пятам, мог спугнуть любую мелкую нечисть. И потому он заночевал в древнем замке.

Как только луна прошла полпути по небу, из подземелий донесся вой. Он поднимался выше по лестницам, несся по коридорам, и Иоганн уж решил, что местные привидения и впрямь одичали, но стоило прислушаться, как стало понятно: то не вой – песня. Веселая, словно созданная, чтобы под нее плясали, упившись, но печальная, чтобы выплакать все, что тяжело носить пострадавшему человеку. Какая же простая, но неповторимая звучала песня. «Гениально, мастер! Браво!» – воскликнул растроганный Иоганн и безо всякого страха пошел навстречу певцу. И хотя песня, пританцовывая на пару со сквозняком, прыгала по комнатам замка, никого, кто бы пел ее, Иоганн не отыскал. «Не это ли эхо, которое приведет меня к последнему сердцу?» – подумал Иоганн, и тотчас же звонкий голос, дурачась, стал напевать другую – словно ответ на его вопрос, который вагант, живший столетия назад, никак не мог знать. Но что такого, в сущности, спросил Иоганн? Ничего такого, что хотя бы раз не приходило на ум всякому поэту! И он ухватился за эту нить и как на аркане пошел на ней, а эхо распевало до утра, и с первыми лучами упорхнуло к подвалам, где продолжило голосить. Иоганн понял: голос этого поэта вечен. Не так, как у прочих творцов, живущих до тех пор, пока кто-то другой допевает за них, но так, как мог бы только тот, кто сам жил как ветер и будто бы не имел сердца. Но послушайте его песни, и вы никогда в это не поверите – имел!

Тогда Иоганн без промедлений развернул лабораторию и приготовился попытать удачу в последний раз. Наутро он либо проснется величайшим из алхимиков, либо низойдет в свою темницу, лишенный мечты и рая. Иоганн знал, что не вещество он делает, а существо. Как же тряслись его руки: удастся ли ему превратить камень, золото, шесть капель крови и эхо в живой организм? Более того, в организм, подобный ему самому, хотя Иоганн считал себя бесподобным. Так, сотворяя его, Иоганн смешал четыре сердца:

– истинно живое, что уже не бьется, чтобы новый человек сам различал, что добро, а что дурно;

– истинно золотое, чтобы он щедро одаривал всякого нуждающегося в помощи;

– истинно каменное, чтобы он был стойким и вынес все потрясения;

– сердце, что будто бы никогда не существовало, чтобы он царил в хаосе как несокрушимая идея!

И вот когда осадок на дне колбы сгустился и сформировался в маленькое зернышко, Иоганн изъял его и посадил в горшок, а после пересадил саженец прямо во двор замка. С первой весной дерево зацвело и принесло единственный плод. Иоганн осторожно сорвал его и преподнес женщине, которую несколько месяцев назад отыскал в деревне, в том самом трактире. Прислуга средних лет, что выносила и родила трех здоровых детей, но всех их забрала оспа. И ныне, убитая горем, она влачила свою судьбу, как кандалы. Иоганн предложил ей перебраться в замок, приведенный в порядок, служить ему и заботиться о ребенке. Услышав о сироте, которому нужна мать, она тут же согласилась, не спросив даже об оплате. Только Иоганн умолчал, что дитя еще нет в замке, а ей предстоит его принести. Вместо этого на первый ужин он подал ей плод и проследил, чтобы она съела его весь, вместе с кожурой и косточками. И ко сроку перепуганная непорочным зачатием бедняжка разродилась. Мальчик был крепок и полностью здоров. Иоганн ликовал, видя, как продвигается вперед к своей цели. Мальчик рос таким, каким его задумал Иоганн, – что за чудесный ребенок! Никогда бы человек, созданный естественно, не получился настолько идеальным. Но его мать едва все не испортила.

– Как ты посмела дать ему имя, глупая женщина? – взревел он, когда узнал, что малыш стал откликаться на Клауса. – Разве я велел тебе? Разве ты спросила у меня дозволения?

– Как можно, господин, не назвать человека? Вам имени для него жалко или не по нраву такое, что я выбрала? Так дайте другое! Любое! В вашу честь – пусть будет Иоганном или Георгом!

– Никаким Георгом он не будет! Дура! Не смей именовать его никак, кроме как мальчиком!

– Умоляю, господин Иоганн! Как же мне крестить его без имени?

И тут гнев раскалился добела, а Иоганн зашипел:

– Он не будет исповедовать ни одну из религий! Не смей ничего ему прививать, иначе сошлю тебя обратно и больше ты мальчика не увидишь. Он не сын тебе, он никому не сын, никому не брат, никому отцом не станет! Либо ты будешь послушна моим приказам, либо ступай вон и больше не показывайся в замке, иначе я заберу его и увезу туда, где никто нас не отыщет.

Рыдая о горькой судьбе ребенка, что пришел из ее утробы, женщина согласилась, лишь бы не расставаться с мальчиком, как отныне его звали и она, и Иоганн. А других людей ему не показывали. Алхимик растил воспитанника, удобряя его ум историями о храбрых мужах, прекрасных дамах, грозных чудищах и хитрых феях. Конечно, по возрасту он начал обучать его грамоте и всевозможным наукам, а когда тот вступил в отрочество, за ним явились феи и испросили его на день. Иоганн пообещал, что отпустит мальчика с ними на несколько лет с несколькими условиями: ему никто не даст имени, его не одарят никаким из статусов, не привьют ему никаких убеждений. Но его научат сражаться, быть истинным рыцарем.

– Ведь известно всякому, что именно народец передал в дар людям рыцарство. Так будет это единственным умением, единственной верой и единственной судьбой этого мальчика. Берете его на шесть лет к себе? – спросил Иоганн.

– Возьмем на семь и исполним все, как ты желаешь, алхимик, – ответил королевич Неблагого двора, который явился взыскать долг.

– Я желал поделить время поровну: три года при вас, три года при летнем дворе. Возможно ли подобное?

Королевич призадумался.

– Возможно, алхимик. Но тогда четыре года у нас, и три года – при Благом дворе, и ни днем дольше. Мальчик вернется к тебе ровно через семь лет взрослым мужчиной и истинным рыцарем.

И вот феи, неспособные лгать, вернули мальчика Иоганну взрослым мужчиной и рыцарем, каких уже не ковали в ту эпоху. Восхищенный Иоганн долго расспрашивал его о быте народца, об их обычаях и премудростях, которым те его прилежно обучили. Оставшись довольным словами рыцаря, Иоганн сказал:

– Славно, мальчик. Послушай теперь, что я расскажу о тебе. Я – алхимик, и многие годы, да что там – века, изучаю свойства материалов, известных и еще не изведанных. И самым желанным для всякого из нас является Первое тело. Особая материя, которая может помочь воплотить любую идею, понимаешь меня?

Он смиренно кивнул.

– И дело в том, что Первое тело не дано отыскать никому, кроме того, кто сам не является чем-то… наподобие этой материи. Видишь ли, мальчик, ты сам лишь идея, запертая во плоти, но и плоть твоя особенная. Если измерить тебя по всем канонам наук, изучающих нашу природу, станет понятно, что не человек ты, не животное и не что-то когда-либо существовавшее в мире. Потому ты отыщешь Первое тело и принесешь его мне. – Иоганн указал на себя, приложив ладони к груди.

Но рыцарь молчал, упрямо смотрел на край стола и размышлял.

– О чем ты думаешь, мальчик?

– То, что вы сейчас сказали, это мое испытание или мое предназначение? – Лицо его было юным, вид – потерянным.

– В моих словах ничего твоего нет, мальчик, все мое. И это мой приказ.

И рыцарь отправился его исполнять. Как и должно рыцарю, он пришел на поля сражений. Он заходил в зараженные города, не боясь поветрий, ступал по землям, охваченным голодом, уверенный, что надо искать чужеродную материю в тех местах, где мир ранен. И хотя от горя земного веяло могильным холодом, отличным от привычного ему неблагого мороза, он находил в нем и тепло у скромных очагов, в пылающих кострах, где сгорали последние вещи, с которыми люди прощались, чтобы согреться вместе, прижимаясь друг к другу и напевая хором песни. Рыцарь познал добро и зло, любовь и ненависть, доблесть и месть, щедрость и жадность, – он повстречал столь многие идеи, но особая материя не являлась ему.

Однажды девушка с румянцем до того прелестным, словно ее в щеки расцеловала сама герцогиня Благого двора, приютила рыцаря, которого прогнали отовсюду за то, что он не принял ни одну из религий. И все-то допытывала, как же его зовут. Устав объяснять, что не носит имени, он, наконец, признался:

– Было время, женщина, которой позволили вести себя со мной будто с сыном, называла меня Клаусом.

– Так почему бы тебе им не быть? – не унималась она. – Вот меня зовут Рита, а ты будешь Клаус, – смеялась она. – Рита и Клаус.

– Я – не он.

– Тогда выбери другое имя. Или ты имен не знаешь? Я подскажу! Тебе бы подошло Годфрид… Или может…

– Любезная Рита, не ищи мне имен. Сама зови, как хочешь.

Она замолчала, видно, что опечалилась его отказом назваться.

– Зови меня, как хочешь, – повторил он. – Я все равно приду.

Хоть Рита была красива и такого румянца рыцарь больше никогда нигде не видал, он не принял ни имени от нее, ни любого другого подарка. Но в тот миг он понял, о чем пели благие, когда в канцонах возносили чувства между возлюбленными. Никак бы рыцарь не описал его, кроме как заполнившего душу желания все же быть Клаусом. Так его несколько раз в жизни называли две женщины, которые любили его. Да, ему бы очень хотелось быть Клаусом.

Но, отринув мирское, он вернулся к поискам и отправился туда, куда еще не заходил человек, ведь без разума нет и идеи, а значит, там может храниться Первое тело, напрочь лишенное смысла. Пройдя путь без дорог, рыцарь отыскал в пустыне Первое тело. Невозможно описать, каким оно было, ведь сам рыцарь оставил это в секрете. Известно только, что он не взял его и не принес Иоганну, потому как понял: идеи могут быть прекрасными и дурными, и он не сумеет проследить, каким послужит эта материя. С такими вестями явился к создателю бедный рыцарь: Первое тело существует, но никогда не попадет в руки человека. И тогда Иоганн потратил свои последние силы на проклятие.

– Неблагодарный! Будь проклят ты скитаниями по земле, пока не отыщешь вновь и не принесешь мне Первое тело! Я не дам тебе больше ни единого приказа, а раз ты больше ни с кем не связан и связан быть не сможешь, то и никто другой не даст. Броди неприкаянный, а как надоест, ты знаешь, где меня отыскать.

Извергнув злые слова, он схватился за шею, дыхание его сперло, а в комнате появился некто. Сложно было сказать, кто это был. Будто бы сам Иоганн отразился в случайно возникшей гладкой поверхности, будто мелькнула тень, будто недостойный человек явился, чтобы поравняться с Иоганном и вместе клясть несчастного рыцаря.

– Так скоро? Не смей, дай до утра время, дай мне рассвет повстречать! – запричитал Иоганн.

В ответ пришелец погрозил ему пальцем.

– Неужели я потратил на мальчишку последнее проклятие? – стенал Иоганн и хватался за бороду.

– А так всегда оно бывает, Иоганн, – ответил мрачный гость. – Не подумал бы, что ты так разленился, что перестал вести учет. Мы заберем тебя по праву, и право вступает в силу тотчас же.

Он потянулся лапой, не рукой – лапой, к Иоганну, и тот попятился, споткнулся, упал и прополз до ног рыцаря.

– Прошу тебя, мальчик, защити меня! Прости мне слова мои, я гневался, но я тебя прощаю, и ты прости! Только помоги мне, помоги, молю! – вопил он, цепляясь за его сапоги и латы на ногах.

И рыцарь не смог отказать, он достал меч и встал меж Иоганном и пришедшим за ним.

– С дороги, – вырвалось из пасти. – Ты мне без надобности. Что взять с тебя, который не имеет ни рода, ни веры, ни тела человеческого? Что ты такое? Расскажешь, Иоганн, как будет время меж твоими казнями?

Тот взвыл, так и не поднявшись с пола. Рыцарь посмотрел на зло перед ним и узнал в нем себя. Свойство всякой идеи – лишь для явления человеку облачаться в образ по случаю. Кто как его воспримет, так и запомнит его, так опишет соседу, а тот передаст о нем учение детям так, как сам вообразил. Незваный гость тоже имел до того много имен, что был безымянным, и облик его менялся то на обольстительный, то на мерзейший. Рыцарь стоял против ада, и ад говорил ему:

– «Мальчик», мы не заберем Иоганна, хоть он должен нам столько, что любой ростовщик содрал бы с него кожу живьем за вес его долга. Нас не перехитрить, хоть Иоганн пытался: если мы утащим его, то станет он в беде молить о помощи, и за ним тотчас же явишься ты. Хоть ты им обижен и сердишься до глубины души, а все же явишься. Натура не позволит тебе отказать. Зная твою природу, он все так задумал, что либо спор наш он выиграет, либо, проиграв, будет спасен. Но мы изобретательны. Пусть он с тобой влачит земное существование: вечный старец, лишенный вдохновения и сил, не способный ни на что, кроме того чтобы есть, спать и испражняться. И никакой казни в том не будет – обычная старость. Кто же спасет от нее?

Провозгласив, ад рассмеялся, Иоганн заплакал, а рыцарь остался стоять между смехом и плачем, пока не услышал новый приказ от своего создателя.

– Прости меня, мальчик, и ступай. Зовись как хочешь, любое имя будет тебе впору, чтобы всякий мог тебя позвать. Раз суждено мне скоро лишиться всего, кроме жизни, то хочу прославить свое последнее творение. Иди в мир и служи ему, как считаешь должным. Пусть не скажут, что Фауст отыскал Первое тело, но скажут, что создал Последнего рыцаря.

И взгляд Иоганна потух, как бывает у слабых разумом стариков. Ад рассеялся. А Последний рыцарь с тех пор ходит по свету, побеждая чудовищ, защищая слабых и воспевая древние легенды, хранит секрет о том, где отыскать Первое тело, и хранит в себе Первое тело. И вам не нужно знать его имя, чтобы позвать. Просто спросите помощи в нужде, и он придет.