Дурак – он и есть дурак. То, что Гийом Плюме один из таковых дураков, было ясно, покуда он ходил в бубенцах и рванине. Ныне вместо колокольчиков он звенел кольчугой и имел премного суровый вид. Впрочем, стоит рассказать, как бродячий скоморох стал бароном, владеющим замком и предместьями, именным мечом и прекрасной женой, приходящейся кузиной нашему доброму королю. Десять лет назад отрок пятнадцати годов прибыл в армию, потому что на его рот в семье портного больше не нашлось еды. Прошло две недели, прежде чем парень повидал настоящую битву, и еще одна – прежде чем он принял в бою участие. Дети крестьян и ремесленников шли в авангарде прямо к апостолу Петру, так и Гийом бы с ним скоро свиделся, если бы один граф не приметил, что таланта к войне и смерти парень не имел, зато пел так, что даже очерствевшее старческое сердце отзывалось его стиху. Так Гийом заимел прозвище Перышко и место шута – стал человеком уважаемым, но битым: порой за дело, порой по пьяному настроению. В его удивительной и нелегкой судьбе почести мастерски переплетались с тумаками. В замке графа его обучили письму, богословию, трем языкам, распутству и пьянству. За колдовское очарование и внешность херувимчика деревенские мужики его невзлюбили. Поговаривали, будто он развлекает супругу старого графа не только за столом, но то были огульные непотребные слухи. Последние пару лет графа уже никто бы не смог заставить вспомнить о срамных утехах, а в опочивальню к нему наведывался только лекарь, пускающий из его жил последнюю благородную кровь. На третий год службы Гийома шутом граф преставился. И эта была тяжелая зима для всех жителей замка. Граф имел одного законного наследника, и иногда Гийому казалось, что дураком здесь должен служить именно он. В один из дней молодой граф вызвал к себе шута и спросил:

– Нравится тебе у нас жить, Гийом?

– А как же может не нравиться, ваше сиятельство? Нравится.

– Это хорошо. Ты мне скажи, песни на ходу сочинять умеешь?

Гийом замялся, но ответил:

– Могу, ваше сиятельство, если вам того угодно.

– Хорошо. А человека всякого сможешь изобразить?

– Такого, кого видел, смогу, ваше сиятельство.

– Ну, вот меня, скажем, можешь? – Граф откинулся на спинку кресла и задорно посмотрел на Гийома.

У того сердце в пулены упало. «Никак, сволочь, прознал, что я над ним куражился. Небось, девки в койке рассказали, чтоб у них языки поотсыхали, а ведь сами насмехались», – подумал Гийом и приготовился выкручиваться.

– Смогу, если вам того угодно, ваше сиятельство.

– Угодно.

– Прямо сейчас? – спросил бедный скоморох, готовый ко всем сюжетным поворотам в собственной судьбе.

– Ты мне скажи, – граф наклонился вперед, опершись на колени, – хоть немного военному делу обучен?

«В армию сошлет, – решил Гийом. – Эх, ну хоть пару лет пожил на славу – за то спасибо».

– Немного обучен, ваше сиятельство. Могу держать алебарду, могу идти в строю. Могу снаряды подавать. Только до битвы дело, можно сказать, не дошло.

– А сделать вид, будто все же способен воевать, сдюжишь?

– Дак, я это… Не понял, что надо.

– Слушай, Гийом, что мне от тебя требуется: отец не вовремя, надо сказать, изволил покинуть нас. Я собирался по весне в поход. Отец его не одобрял, но и запретить не мог – богоугодное дело. А тут… Мне есть на кого оставить замок. Я доверяю кастеляну. Но ты, наверно, слышал, что Дюбере зарится на наши земли. Он боится что-либо предпринимать, покуда в замке хозяин. Но стоит мне его покинуть, как он разгуляется не на шутку. Я молодой граф – меня в лицо мало кто видел, а те, кто видел, не проболтаются. Вот я и думаю оставить тебя, за себя выдав. Ты не волнуйся, леди и кастелян со всем разберутся сами. Тебе нужно только изображать меня перед гостями.

– Так меня в окрестностях каждая собака знает. И вас знает, ваше сиятельство. Мы ж с вами даже не похожи! – Гийом опешил от такого предложения, не сразу осознав его прелести и трудности.

– К черту деревенских! Просто ешь за моим столом, носи мой герб и встречай гостей.

– А если люди проговорятся?

– Людям их головы дороги. Я сам разберусь. Не твоя забота. Твое дело – лицедейство. Справишься?

Справится, конечно. Много ли ума надо – пить, есть, спать и по девкам шляться, а, может, еще и леди…

– Леди Иветт не тревожь. Я ей обещал, что твое общество придется терпеть только при гостях. Она тебя на дух не переносит.

«Ага, прям уж так и не переносит, что нежно по волосам гладит, когда я у ее ног присяду». Гийом своим задумчивым видом выдавал неуверенность в предприятии, но в то же время его блестящие глаза и легонько бряцающие колокольчики создавали ему образ авантюриста, не от большого ума на все готового.

– Понял, Ваше Сиятельство. Изволите начинать вас изображать?

– Нет. Но за неделю до отъезда я желаю посмотреть, как ты все разыграешь. Вдруг отец переоценил твои таланты и мне придется по возвращении смотреть на знамя Дюбере над моим замком и твою околпаченную голову на пике.

Весной молодой граф уехал в свой благословенный Папой поход, а Гийом остался хозяином земель на птичьих правах. Время тянулось, но в этом томлении не было ничего плохого, кроме одного-единственного события, которое вырвало сердце Гийома. Спустя два года граф вернулся победителем и вдовцом. Леди Иветт скончалась последней зимой, не дождавшись мужа, уверенная, что лихорадка послана ей за грех прелюбодеяния. Гийом не заметил, как успел влюбиться, и сидел днями и ночами у ее кровати, стараясь рассмешить умирающую госпожу. За последние месяцы дважды в замок прибывали гости, и Гийом выходил к ним, мрачный и потерянный, отчего ни у кого из прибывших не возникало сомнений, что это молодой граф тоскует по почившей леди. Вернувшийся граф вынес девятидневный траур и призвал к себе Гийома.

– У меня есть друг. Хороший друг и верный слуга Господа и короля. Он спас мне жизнь, вытащив на себе из-под осажденных стен и еще двадцать дней везя на своем коне по пустыне, пока сам шел пешком. И ему нужны твои услуги, Гийом. Дело в том, что он изъявляет желание отправиться в путешествие, рискованное и, возможно, последнее. Он неизлечимо болен и все же крепок телом и духом. У него нет детей, но младший брат скоро достигнет возраста, в котором сможет наследовать. И все же пока такого допустить нельзя. Мой друг опасается, что коли умрет в дороге или даже один только слух о его смерти приведет к тому, что на герцогском троне окажется ребенок, а ему бы того не хотелось, ибо его земли и титул – желанная добыча.

– Ваше Сиятельство, мне надо изобразить герцога?! – Гийом выпучил глаза. Он не верил тому, что эта площадная игра продолжается – более того, что она растет.

– Верно. Если он вернется, что вряд ли, жить ему останется недолго. Если нет, то ты через пару лет «умрешь» и уйдешь восвояси в другие земли с солидным мешком золота. А его брат сможет удержать власть.

– Мне это странно, Ваше Сиятельство.

– Мне тоже, Гийом, мне тоже.

Пусть сердце Гийома казалось ему разорванным в клочья, никто другой его не пожалел.

Однажды подруга, чьего имени он уже не вспомнит, сказала ему: «Нет у тебя никакого сердца, Плюме. Вместо него в груди гуляет сквозняк, а ты его вою и рад подпевать». Может, так оно и было, ведь с переменой места Гийом менялся сам. Его непостоянство и толкало его соглашаться на щедро предложенные безрассудства.

Замок герцога был южнее и, конечно, роскошнее. Все в нем вызывало желание жить, и жить хорошо. Гийом надеялся, что в этом райском провинциальном саду его скорбь по леди Иветт улетучится, но местная герцогиня заставляла его ненавидеть весь женский род. Праведные жены произошли от Евы, ведьмы – от Лилит, а леди Анжелика – от того, что Адам с горя поимел сухое полено. Она уравновешивала всю красоту своих земель невыносимым унынием. Леди была серой во всем: в лице, волосах, платьях и безликих взглядах. До ужаса сварливая, она ненавидела поэзию, мужчин и лично Гийома. Тот же старался не попадаться герцогине на глаза даже в кулуарах и благодарил Господа за то, что Анжелика не его настоящая супруга. «Самое породистое происхождение не компенсировало ее песью натуру», – ворчал Гийом после очередного пира. Хуже женщины сложно было сыскать во всем свете, и не было удивительно, что бедолага-герцог решил умирать где-нибудь подальше от жены.

– Ты – кукла в одежде моего почтенного мужа! – Когда она говорила, плевалась слюной, возможно, ядовитой. Гийом однажды демонстративно стер ее с щек. – Огородное пугало! Грязь! Не смей даже смотреть на меня при посторонних.

– Миледи, впредь обещаю смотреть только на блюдо с уткой и яблоками, дабы не портить своими взглядами аппетит ни вам, ни мне.

Леди Анжелика ничего не знала о шутках. Недостаток могла бы компенсировать учтивость, но и о ней герцогиня слышала только издалека. Однажды в замок приехал сын короля. И герцогиня решила, что было бы неплохо унизить Гийома в столь высоком обществе. Раз. Второй. На третий Гийом поймал удивленный взгляд принца и повернулся к потерявшей всякую совесть «благоверной».

– Мадам, мне ведомо, что Господь наделил женщин ежемесячными тяготами, в период которых их жизнь становится невыносимой, как и их характер. Но даже это бремя не является оправданием того, что вы сегодня себе позволяете. Если не хотите провести оставшиеся годы в монастыре Святого Клавдия, то вам следует держать себя в руках.

Ему казалось, что сейчас Анжелика устроит истерику и выдаст обман герцога. Или хотя бы треснет, как бочка. Но она полыхала внутри так нелепо, что Гийом не выдержал ее перекошенного лица и сказал:

– Дамы, помогите леди вернуться в покои, ей дурно.

Он знал, когда принц уедет, ему будет больно. Боль и страдания – это все, что смогла принести в этот мир Анжелика. Герцог вернулся на четвертый год и следующим днем умер, благословив своего шестнадцатилетнего брата. Леди Анжелика успела вытрясти из супруга душу, прежде чем та отправилась в Царство Небесное. Обещанное золото Гийом получил и из замка буквально бежал, надеясь, что остервеневшая леди не наймет для него головореза. Его опасения подтвердились: вплоть до столичных окрестностей за ним гнались двое всадников, и только проливной дождь и ночь помогли Гийому скрыться. Он снял комнату в дешевой таверне, уверенный, что преследователи знают о его состоянии и будут искать Гийома в дорогих столичных дворах. И все же утром его подкараулили, и на голове Гийома оказался мешок. Отбивался он что есть мочи. Тогда-то преследователи и решили представиться: все же легче договориться, чем везти его такого – непокорного и готового слинять в любую минуту. Мешок с головы сняли.

– Мы здесь по приказу леди и не прибудем к ней без тебя!

– Знаю я вашу леди! Черта с два я еще раз увижу эту суку! Здесь убивайте!

– Приказа убивать не было, только доставить.

– Пусть ваша Анжелика горит в аду, ясно?!

– Какая еще Анжелика? Я служу леди Эжени.

Гийом перестал брыкаться и недоуменно посмотрел на похитителя.

– Я такой не знаю. Вам точно я нужен, парни?

Те двое переглянулись, сами уже ни в чем не уверенные.

– Гийом Плюме? Поэт?

Гийом сомневался, выдавать ли себя, но любопытство взяло верх.

– Допустим. А что от него надо?

– Твои услуги.

– Ребята, простите, я больше не пою. Пару лет назад сорвал голос, а еще такая стылая зима была…

– На юге?

– Ну да. – Гийом понял, что его опять пытаются затянуть в сомнительную кампанию, и увертывался.

– Услуги другого рода.

– Да какого, Господи?!

– Ей нужен барон.

Гийом не знал, сопротивляться ему или просто смеяться из последних сил. Он был готов поклясться, что это сон, пьяная греза, баллада о дураке, но никак не реальность. Слишком драматургична, до одури образна она была.

– Убедили. Но леди хотя бы мила на личико?

Леди Эжени была милее всех женщин, что встречались Гийому. Он стоял перед ней в большом зале, уверенный, что сейчас будет история восхитительная, захватывающая и все объясняющая, почти как Ветхий Завет. Леди Эжени заговорила первой:

– Я отчаялась, прости, что отправила за тобой людей. Мне просто не к кому было обратиться с таким поручением. О тебе рассказал мой брат.

– Простите, миледи, кто ваш брат?

– Помнишь графа, которому служил несколько лет назад?

– Как не помнить, миледи.

– А помнишь девочку, которую о двенадцати лет выдали замуж по доверенности? Хоть и росла я под монастырской опекой несколько лет до жизни с супругом, а все же в отчем доме не бывала боле. Ты мог меня позабыть.

– И вас помню, миледи. Вы похорошели.

Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла печальной.

– Мой муж не был дома несколько лет и вернулся ко мне год назад. Однако при мне остался ненадолго. Ты знаешь, что несколько месяцев длится междоусобная война за трон между королем и его дядей?

– Я слышал о том, миледи.

– Мой муж – человек чести, и потому он сражается за истинного короля Карла.

– Это похвально.

– Да, – сказала леди Эжени и тяжело вздохнула. – Только наши земли находятся под властью узурпатора. Пока он не добрался сюда с войсками, однако посылает гонцов одного за другим, призывая барона Раймонда в свою армию. Я отвечаю, будто ему нездоровится, будто он в Святой земле, и еще сочиняю множество небылиц.

– Если вам нужны небылицы, я в них мастер.

– Только одна, Гийом Плюме. Стань бароном этих земель. Тебе не нужно будет ехать на войну. Только присягнуть узурпатору и сказать, что наш замок находится на спорных землях и его надо удерживать. Он не захочет потерять этот оплот и оставит нас в покое на какое-то время, но ему нужна присяга.

– Миледи, догадываюсь, что обо мне говорили, но это иное. Одно дело изображать дворянина на пирах, совсем другое – врать королю, пусть и ложному, но имеющему армию и власть. Я слишком маленький человек.

– Я заплачу тебе так, что ты сможешь купить и себе дом. Мой брат обещал помочь. Проси, что мы в силах тебе дать, но выполни мою просьбу.

Авантюра, ради которой стоит жить. Дело не в награде, дело в истории. Гийом знал в них толк, и эту хотелось не только рассказать, но и прожить.

– Я согласен.

Он присягнул королю-узурпатору, войдя в тронный зал, прихрамывая и неся на лице усталость и шрамы – последствия оспы, – нарисованные с помощью свеклы и луковой кожуры рукой леди Эжени. «Простите, Ваше Высочество, ряды моего войска изрядно поистощились. Чума покосила крепких парней в деревне и моих рыцарей в замке. Я чудом пережил эту напасть. Боюсь, оставшихся людей хватит только для обороны». Он чувствовал, как король его ненавидит, но принимает: союзников у него было немного. На первый раз Гийом отделался. Второй раз к нему прибыл человек со знаменем барона Раймонда в руках и воплем с порога: «Как это понимать?» Оказалось, одна из последних битв была для узурпатора удачной и у воинов было время переворотить трупы и найти котт-д’арм с гербом барона. Гийом списал все на предательство дальнего родственника и мгновенно от него отрекся. Второй раз его пронесло. Гийом чувствовал, как ходит по жизни, словно бы по канату. Он надеялся если и упасть, то в объятия леди Эжени, но она оставалась верна своему настоящему мужу. Поля в окрестностях замка уже были усеяны не пшеницей, но трупами, и вот Гийом и Эжени наблюдали со стен, как мимо проходит армия короля-узурпатора. Через два дня прибыл гонец с указом собрать людей и явиться. Гийом понимал, что человеку, который разбил лагерь с многотысячным войском под твоим замком, не отказывают.

– Прости, мы такого не ждали, – робко сказала леди Эжени. – Ты вправе отказаться и покинуть земли.

Гийом откуда-то свыше, как всякий поэт, знал, что сегодня день, решающий многое. От таких дней и от таких женщин не бегают. И Гийом остался, передав узурпатору, что начал сборы. В ночи в замок прибыл потрепанный оруженосец Раймонда и сообщил, что его сюзерен мертв. А наутро Гийом сказал леди Эжени: «Боюсь, миледи, у вас остался один муж, и тот, вероятно, проживет не дольше первого». И леди повязала ему на рукав белую вуаль, отчего печальный Гийом только вздохнул и сказал: «Ах, миледи, я не граф, не герцог и не барон, я простой веселый парень. Что мне до ваших платков, если они будут нелепо смотреться с веревкой, на которой меня сегодня подвесит один из королей?» И леди его поцеловала. Гийом хотел уж было зло пошутить, будто жалеет, что леди овдовела так поздно, но решил промолчать, дабы напоследок не испортить о себе впечатление.

Он прибыл в лагерь узурпатора под вечер – с людьми, в доспехе и с оруженосцем Раймонда. Преимущество было на стороне кузена короля, и сам Гийом уже было отчаялся, что придется вступить в битву. Но, разузнав все планы на совете, отправил с письмом гонца королю Карлу, а сам велел принести ему много перьевых подушек, от чего слуги, признаться, опешили, но приказ выполнили. Утром Гийом поднял людей Раймонда раньше и увел в лес, из которого смотрел, как на спящий лагерь напали отряды истинного короля. И все шло по его плану: король Карл смог сравнять численность армий и отобрать преимущество у врага. Однако воины стали сдавать: сражение длилось уже несколько часов, а измотанные пехотинцы бились из последних сил. Тогда Гийом вышел на холм с людьми рыцаря Раймонда, в его доспехе, с его знаменем и с огромными белыми крыльями за спиной. Всякий в армии Карла, кто наблюдал это чудесное воскрешение, решил, что дух барона прибыл на помощь своему сюзерену, и Гийом отправил людей в бой. Изможденные битвой бойцы воспрянули духом и ринулись на врагов. Так, король Карл одолел своего кузена-узурпатора. А когда он призвал барона Раймонда, никто не явился, только Гийом, сверкая пятками, бежал в замок, на ходу переодеваясь в шутовской колпак.

Спустя неделю король предложил леди Эжени уйти в монастырь или выйти замуж за одного из его верных вассалов – могучего, но седого старика, впрочем набожного. И тот прибыл в теперь уже свой замок к молодой супруге. Новый барон был так добр, что разрешил оставить памятные вещи предыдущего хозяина и даже фамильного шута – подарок шурина, хотя, признаться, всякого лицедейства и кривляния не любил. Спустя год Его Благородие оставил леди Эжени в положении и отправился в Святую землю, где скоропостижно скончался, бог его знает, от чего. А Гийом Плюме служил в замке шутом с правами барона и написал об этом замечательную жизнь и замечательную историю, мораль которой гласит: если вы имеете замок и женаты на красавице, вам точно не стоит ходить в походы.