Я постучал пальцем по подлокотнику, прикинул, как спросить, и решил, что спрашивать всё равно надо и лучше уж прямо.

— Заказ, я так понимаю, пришёл от Конрада? Барона фон Штейна.

Лейв улыбнулся мягко, без насмешки, но тепла в улыбке не было. Такая улыбка, какую держат на лице люди, привыкшие, что им задают вопросы, на которые отвечать они не собираются.

— Кай, имён своих заказчиков я не называю никому. Ни тогда, когда заказ в работе, ни тогда, когда он закрыт, ни тогда, когда заказчик уже в земле, а кости его уже мхом обросли. Это, если хочешь, единственное, что у меня вместо герба. Не задавай этот вопрос, и я не задам тебе встречный.

— Какой?

— Зачем ты тогда понадобился кому-то на севере настолько сильно, что за тебя пятьдесят золотых вперёд положили?

Я хмыкнул. Понятно. По рукам, значит.

Внутри, впрочем, стало чуть тревожно — подумал, не может ли быть так, что договор у Лейва с тем заказчиком хитрый. Бывают такие. Если жертва найдётся живой, договор оживает обратно, задаток возвращается на стол, и охотник снова при деле. Лейв сейчас сидит спокойно в одной комнате со мной, по-приятельски посмеивается, а через неделю, если война утихнет и Левиафан окажется на дне, он меня прикончит, затем найдет человека с печатью и тот положит на стол ту же сумму.

С другой стороны, зачем бы Лейв вообще говорил мне про старый заказ? Молчал бы. Узнавал бы исподволь, кто такой, как зовут, где живёт. Подождал бы случая — в темноте, в толкотне, на войне многое случается.

Сказал ведь. Значит, скорее всего, рассказал и закрыл. Опасаться нечего, ну или почти нечего.

— Ирония, согласен, — выговорил я ровно. — Хорошо, что мы теперь по одну сторону, иначе пришлось бы прямо здесь и сейчас, через пять лет после тех событий, устраивать побоище. А я, признаться, устал, и побоище это было бы для нас обоих не очень приятным.

Лейв чуть наклонил голову.

— Побоище никогда не поздно устроить, если за него хорошо платят, — сказал тихо.

— Наверное.

И снова замолчали.

Я сидел и смотрел в стену напротив, где висел тот гарпун с обломанным древком. Лейв смотрел в окно, забранное решёткой. За окном начинало светать, серая полоса по краю чёрного стекла стала шире. Где-то внизу, через два этажа, стукнули входной дверью. Потом проскрипели половицы коридора.

Шаги остановились у нашей двери хозяйской поступью. Дверь отворилась и вошёл Вальмонте.

Я поднялся.

— Сиди, — буркнул он. — Держи.

Он протянул мне кожаный мешочек, перетянутый шнурком. Я взял, в ладонь лёг с увесистостью. Я ослабил шнур и заглянул внутрь — монеты лежали ровными столбиками, золото отливало тёплым светом, у каждой монетки прослеживалась свежая чеканка. Высыпал на ладонь верхний столбик и пересчитал глазами. Пятёрка. Проверил вторую горсть, затем третью. Пятнадцать итого.

— Всё, — сказал я.

— Так и должно быть, — отозвался Вальмонте без улыбки. — Слушай дальше. К полудню у тебя в кузне будут двое моих и человек от Иль-Примо. Заберут всё, что успеешь сделать к этому часу. Корабли к этому моменту встанут на рейд, и больше тянуть нельзя. Ясно?

— Ясно. Постараюсь выжать максимум.

— Не геройствуй, парень. Сделай столько, сколько сделаешь хорошо. Один годный болт лучше трёх кривых.

Я кивнул.

Лейв со своего кресла подал голос.

— Магистр, один вопрос.

Вальмонте повернулся к нему.

— Допустим, я попал точно в цель. Под пластину, в шов, куда надо. А он, — Лейв чуть приподнял подбородок, имея в виду зверя за тремя стенами и проливом, — даже не дрогнет. Чешуя выдержит. Что тогда?

Вальмонте глянул на меня тяжело.

— Брок, мой ветеран, — сказал Вальмонте Лейву, не отрывая от меня глаз, — за этого парня поручился головой. Кай сам говорит, что сработает. Я в железе не разбираюсь, но в людях разбираюсь. Когда мастер так говорит, как он говорит, я ему верю. Этот вариант про «не дрогнет» мы сегодня в расчёт не берём. Так, кузнец?

Я подумал секунду.

Видел я брюхо зверя через Камень. Видел плиту, шов, питающий канал. Знал, как Хагалаз грызёт хитин, как Кеназ выгрызает дыру в плотной ткани, как Уруз держит заряд до контакта. На бумаге всё сходилось, в голове сходилось. На двух образцах, что я нёс сейчас за пазухой, контур лёг ровно.

Но никаких испытаний не было — ни на куске чешуи, ни на болванке, ни на чём. Я сделал по чертежу из видения, по своему расчёту и творческой воле. И послать это в шкуру духовного лорда без проверки — рискованный шаг.

— Сработает, — сказал. — Я делал так, как нужно. Внутри я в этом уверен.

Вальмонте кивнул.

— Но, — добавил я.

Магистр поднял бровь.

— Жизнь редко даёт идеальные гарантии, магистр. Если оружие не сработает, если Лейв попадёт точно туда, куда надо, а зверь не дрогнет, и я ошибся в чём-то, чего сам не вижу, я верну деньги. Возьму немного за время и всё. Остальное вернётся в кошель Гильдии. Тестов мы не делали. Я, по сути, продаю вам кота в мешке.

Лейв коротко фыркнул, словно одобряя.

Вальмонте чуть прищурился.

— Кота в мешке? — переспросил он.

— Поговорка с севера. Бывает, что нечестный торговец на ярмарке продаёт под видом поросёнка полудохлую кошку в мешке. Снаружи мешок шевелится, человек платит, приносит домой, развязывает, а там кошка еле живая кошка. Вот это называется «купить кота в мешке». Когда платишь за вещь, не проверив её.

— Дохлых кошек нам не нужно, — сказал Вальмонте без улыбки, но плечи у него на мгновение опустились. Видно, что он напрягся сильнее, чем хотел показать. — Пусть духи, или кто там этим заведует, сделают так, чтобы оружие оказалось тем самым. И тогда выиграют все.

Он помолчал, потом продолжил тише, словно говорил уже больше с собой:

— Если возьмём ядро, у Иль-Примо в руках окажется тяжёлая монета. Этой монетой можно играть на нескольких столах сразу. Можно зажать королевскому флоту глотку. Условие простое: не уберёте паруса из пролива, ядро мы расколем у вас на глазах, и старик ваш на троне останется доживать своё в обычном порядке. Можно торговать ядром с Каганатом против Альдории, или с Альдорией против Каганата, если они опять перегрызутся. Можно положить его в подвал Цитадели и сидеть на нём сто лет, как наседка. Эта штука, парень, способна перевернуть исход войны. От твоего железа зависит больше, чем ты, может быть, готов на себе тащить.

Я молча кивнул.

Слышать такое в момент, когда у тебя в коробе лежат два болта с тонкой коркой льда, не очень помогает работать. Я отметил это в голове и отложил подальше — эмоциям сейчас места нет, эмоции потом, когда партию сдам и за пояс мешочек заткну поплотнее. Сейчас одно: дойти до кузни и закончить переделку.

— Магистр, — сказал я. — Если ничего срочного больше нет, я пойду. Времени мало.

— Иди, — отозвался Вальмонте и махнул рукой к двери, и в жесте было видно, что он сам хочет, чтобы я уже шёл.

Он кивнул, не настаивая. Я обернулся к Лейву, который так и сидел в кресле, спокойно положив руки на подлокотники.

— Рад знакомству, — сказал ему.

Лейв улыбнулся, и на этот раз улыбка вышла теплее.

— Взаимно, Кай.

Я взял короб со стола, проверил рукой через тряпицу, что оба болта лежат как положено, и вышел в коридор.

Лестница вниз показалась длиннее, чем была на самом деле. Ступени стёртые, под подошвами поскрипывало. У конторки писарь уже не сидел. В прихожей пахло маслом для оружия и угольной пылью с улицы.

Я потянул входную дверь на себя и вышел на воздух.

На крыльце всё так же топтались охотники. Тот, что с трубкой, теперь сидел на ступеньке, а сидевший раньше стоял. Двое других пристроились ниже, у фонаря, и говорили вполголоса. Меня заметили все сразу, как заметил бы любой охотник чужое движение. Разговор оборвался. Тот, что с трубкой, проводил меня глазами молча, а двое у фонаря наклонили друг к другу головы и зашептались.

Прошёл мимо них, не оборачиваясь.

Улица за пределами двора жила другой жизнью — не такой, как пятнадцать минут назад. Если по дороге к Гильдии я слышал отдельных людей, отдельные шаги, отдельные крики, то теперь это сложилось в общий гул. Гул шёл снизу, от порта, и сверху, от Цитадели, и сходился на уровне средних ярусов, где я и стоял.

По соседней улочке протопал отряд в кольчугах. Мимо меня, не глядя, прошёл человек с двумя вёдрами кипятка на коромысле, спешил куда-то вверх. У стены чужого дома сидела женщина, прижимая к груди узел, и что-то быстро говорила ребёнку лет шести, тот молчал и смотрел в землю. Из распахнутой двери харчевни вывалились двое мужиков, один помогал другому идти, у того по рукаву расплывалось тёмное — выглядело как кровь, но вряд ли конечно, скорее всего вино. Кто-то и в такое время делает то, что умеет делать лучше всего.

Прошёл мимо колодца с медным жёлобом. Бабка набирала воду молча — крутила ворот, доставала ведро, выливала в кадку, опускала пустое.

Свернул в свою улицу. Третья от Северных ворот.

Над крышами на востоке полоса уже выцвела до серо-молочного, край неба обозначился. Час до восхода, может меньше даже. Времени до прихода людей Вальмонте от силы семь часов — на снятие льда с двух образцов, на пересмотр раскладки, на поперечный замыкающий контур, на повторное запечатывание. И, если карта ляжет, на ещё один или два свежих болта под ручной бросок.

Подошёл к дому Гуннара. Зашёл внутрь кузни, прикрыл дверь, задвинул засов.

В кузне всё стояло, как оставил. Тёплый запах остывающего горна, тонкая нотка кислого металла от пасты под тряпицей. Пых на полке спал клубком, шерсть едва-едва тлела огоньками в такт дыханию.

Выложил короб на верстак, развернул тряпицы. Оба болта легли рядом, корка льда матово отсвечивала. Постоял над ними секунду, потом вытащил из-за пазухи кожаный мешочек.

Развязал шнурок, высыпал монеты на тряпицу рядом с болтами, пятнадцать кружочков тёплой горкой.

Постоял, глядя на них.

За пять лет в Бухте я скопил чуть больше четырёх золотых, и то с учётом того, что у меня в загашнике ещё лежало кое-что из переданного Родериком в ту ночь побега. Четыре золотых за пять лет ежедневной работы у наковальни, а тут пятнадцать за одну ночь. И ещё тридцать пять причитается, если партия пойдёт как надо.

Пятьдесят золотых — сумма, на которую можно открыть мастерскую в городе с горном, наковальней, двумя помощниками и годовым запасом угля. И еще очень долго жить безбедно. Сумма, на которую можно нанять учителя для прорыва.

Прорыв на Пробуждение — самая высокая стена, какая стоит перед практиком, если не считать того, что дальше, но о том, что дальше, я и не слыхивал даже. Не знал, какие там ступени, какая последовательность стадий, так что пока меня интересовало лишь Пробуждение.

Я слышал об этом ещё в Чёрном Замке от мастеров Горнила. Слышал в Бухте от заезжих травников. Слышал от Брока. Все говорили примерно одно: барьеры Закалки, даже самые тяжёлые, рядом с этой стеной кажутся кочками на ровной дороге. Многие умирали в момент перехода, разрываясь изнутри. Многие сходили с ума, превращались в безмолвные оболочки. Многие просто застревали и до старости топтались на девятой ступени, не в силах сделать последний шаг.

С деньгами этот шаг проходишь не один — с учителем, с подготовленной алхимией, с правильным местом. Без денег его проходишь голым перед лицом собственного предела.

Я ссыпал монеты обратно в мешочек, затянул шнурок и сунул за пазуху, под рубаху, во внутренний карман. К серебру и меди, что уже лежали там. Всё при мне. Восемнадцать золотых на руках, ведь одну монету я оставил Ульфу. Серебра горсть.

Где это хранить дальше — отдельный вопрос. В Лиге есть банки, в Валь-Ардоре они принимают вклады под расписку с печатью. В мирное время это надёжно, но сейчас, когда альдорийцы стоят в проливе, а Каганат развернул паруса сюда, лучшие банки Лиги могут оказаться пустыми коробками к зиме. Так что пусть пока всё лежит у груди — думать про сохранность буду после полудня, когда сдам партию.

Теперь нужно переходить к делу. Подошёл к двум масляным лампам у верстака, проверил уровень в каждой. В одной фитиль уже плыл по поверхности, так что я снял колпачок, долил из глиняного жбана, затем по привычке обтёр пальцы тряпицей. Вторую долил тоже на всякий случай, чтобы потом не отвлекаться.

Взял первый образец — тот, что из дикого каменного железа. Положил на плиту и подбил по бокам тряпицами, чтоб не сдвинулся.

Снять лёд оказалось сложнее, чем нанести. Корка тонкая, но под ней спит паста с дроблёным кварцем, а в кварце спит огонь, которому только повод дай. Если перегреешь точку — кварц рванёт, ну а если зацепишь Ци руну, особенно Хагалаз, амальгама проснётся раньше срока и съест наконечник вместе с пальцами.

[Рекомендация: метод направленного нагрева открытой ладонью. Дистанция 2–3 см, температура 60–80°C, длительность плавления одного сегмента — 4–5 секунд.]

Сам шёл в эту сторону мыслями — конечно нельзя греть сильно. Поднёс ладонь над первой гранью, подтянул тонкую струйку Огненной Ци ладони. Лёд стал терять матовость, поплыл, и я успел вовремя приподнять ладонь, чтобы вода не побежала по пасте.

Промокнул тряпицей. Сухим краем ткани собрал капли, не задев слоя пасты.

Следующий сегмент, потом еще один. На четвёртой пришлось остановиться: чувствовал, как Хагалаз под коркой начинает откликаться на тепло. Пальцы ушли в сторону, я выдохнул, переждал десяток секунд, а когда руна успокоилась, продолжил.

Через минут десять корка сошла. Под ней лежала паста, ровно как я её клал. Хорошо. Затем вновь осторожно нанес Ци льда, как делал это в прошлый раз. Мне нужна новая, свободная от рун, чистая корка. Все прошло хорошо и времени потратил сильно меньше, чем в прошлый раз — видимо, приноровился.

Теперь руны. Вспомнил дугу амальгамы вдоль кромки. Кеназ здесь, Хагалаз под сорока градусами, а Уруз замыкает. Под прежний полёт по желобу баллисты — идеальная раскладка, а вот под бросок Лейва — приговор.

Перебрал в голове весь список знаков, какие знал. Двенадцать базовых из библиотеки, плюс пара десятков, что встретил в книгах. Нужен знак, который бы стабилизировал контур при кручении и при этом не вступил в конфликт с уже стоящими тремя. Альгиз — защита, но мягкая, рассеется при вращении. Иса — лёд, замораживает в том числе и связи между рунами, не пойдёт. Райдо — движение, путь. Райдо подходит для стабилизации направления, но даёт ось линейную.

Наугиз. Знак нужды и сдерживания. Закладывается поперёк основной дуги, замыкает контур кольцом, не даёт энергии прорваться раньше времени. И главное — Наугиз держит структуру под напряжением, а вращение для контура как раз и есть напряжение.

Подходит.

Если поставить Наугиз поперёк, узкой полоской по экватору болта, кольцом вокруг тела, она свяжет три основные руны воедино и не даст центробежной силе раскидать их. Лёд под коркой получит дополнительный обруч, который удержит корку от трещин в первые секунды разгона.

Взял штихель, разогрел кончик. Подкрутил ближнюю лампу, чтобы свет ложился ровно. Наклонился над болтом.

Углубил Хагалаз на четверть оборота: при новой оси вращения старый угол сорок градусов уходил в сторону, и пришлось переориентировать руну так, чтобы её ось совпала с новым потоком. Тонкая работа. На несколько штрихов потратил полчаса, потому что после каждого приходилось отводить руку и проверять, не пошла ли амальгама раньше срока.

Затем повёл Наугиз. Поперёк, узкой ровной полосой по экватору, от Кеназа до Уруза и обратно, замыкая кольцо. Штихель вёл медленно, миллиметр за миллиметром, дыхание задерживал на длинных участках.

Когда замкнул кольцо, контур моргнул красным, потом холодно блеснул и затих. Прижился.

[Контур стабилизации. Образец № 1. Раскладка под вращение. Совместимость: 97 %.]

Очень хорошо.

Заметил, что ледяной запас просел заметно. После двух образцов и и повторного запечатывания сейчас осталось двадцать процентов. На другую работу не хватит. Значит, без новой сессии с Камнем не обойтись. И затягивать с этим нельзя: чем ниже резерв, тем хуже контроль. Уже сейчас, когда я повёл ладонь над пастой, тонкая нить Инь шла не идеально ровно, а с лёгкой пульсацией. Лёд лёг, но если буду работать в таком состоянии дальше, корка выйдет рваной.

Значит Камень.

Достал из внутреннего кармана-кошеля прозрачно-голубой кристалл, ладонью прикрыл от прямого света ламп. По прожилкам внутри пробежали голубые отблески, отвечая на касание.

Сел на табурет у наковальни, прижал кристалл к груди под рубахой и попробовал открыть малую заслонку без отвара Алекса. Думал, что на седьмой ступени организм справится без алхимического буфера, что плотность тканей и Костный Очаг возьмут на себя то, что раньше брал на себя отвар.

Холод вошёл в грудь резким клином, будто кто-то всадил под рёбра ледяной шип и провернул. Меридианы правого предплечья сразу свело судорогой, дыхание сбилось, в висках стукнуло.

Закрыл заслонку. Холод отступил, оставив жжение в груди, как от долгой работы на морозе.

Нет. На семёрке всё ещё слишком жёстко. Без буфера нельзя.

Поднялся, убрал кристалл обратно за пазуху. Запер кузню, прихватил ключ. Через двор перешёл к двери дома.

Постучал, как договаривались — три коротких, потом два. Подождал.

Внутри загремело — Ульф спросонья, видно, задел что-то, потом тяжёлые шаги, скрип половицы у двери. Засов отодвинулся не сразу, великан возился с ним вслепую.

— Кай? — голос из-за створки низкий, ещё не проснувшийся.

— Я, открывай.

Засов наконец вышел из скобы, дверь приоткрылась. В щели показалось сонный глаз и кусок русой щетины.

— Три-два, — пробормотал Ульф удовлетворённо, будто отчитываясь сам перед собой.

— Молодец, спи дальше.

Я протиснулся внутрь, и Ульф толкнул дверь обратно и задвинул засов, после чего дотопал до лежанки, рухнул лицом к стене и через десяток секунд уже похрапывал.

В доме было полутемно, только лампа на рыбьем жиру тускло горела у дальней стены. Великан занял почти всю длину лежанки, ноги в шерстяных носках свисали с края.

Печь стояла остывшая со вчерашнего вечера. Возиться с растопкой, щепой и трутом не хотелось. Подбросил новые угли, протянул внутрь ладонь и подал в холодные угли тонкую струйку Огненной Ци. Угли раздались изнутри, прихватились, через полминуты в печи стояло ровное жёлтое пламя.

Снял с крюка котелок, наполнил водой из бадьи у двери. Поставил на печь.

Пока вода грелась, достал из поясного кошеля свёрток с порошками Алекса. Развернул бумагу. Порошки лежали в шести бумажных пакетиках, подписанных уверенной рукой ученика целителя. Подготовительные — три штуки, основные — четыре, бычий желчный камень в отдельной баночке.

Положил под язык первую порцию подготовительного. Горький, с едва уловимой нотой мяты. Запил парой глотков прохладной воды из ковша.

Сел на пол у печи спиной к каменной кладке. Тепло от плиты пошло через рубаху в лопатки. Достал Камень, зажал в ладонях у солнечного сплетения.

Открыл заслонку Кузни Воли медленно.

Холод пошёл в грудь, но на этот раз встретился с теплом порошка. Подготовительный успел добраться до меридианов — я почувствовал, как по краям каналов лёг теплый буферный слой. Лёд из Камня вошёл, ударился об этот слой и, распределившись по поверхности, потёк дальше ровным потоком.

[Внимание: сессия инициирована вне протокола «Горнило». Заварной отвар отсутствует. Рекомендуется ввести в течение 5 минут.]

Знаю, знаю. Жду воду.

Лёд шёл медленно. Я топил его внутренним теплом, удерживая Нижний Котел на половине мощности — больше нельзя, иначе плавление пойдёт слишком резко и Инь-Ци не успеет распределиться по нижним каналам, где она и должна осесть.

В медитацию я не уходил. Времени не было. Стоило только дать сознанию провалиться в глубину, как в нижних слоях начинались всякие видения, которые затягивают. Один раз провалюсь — выйду через два часа.

Поэтому я держался на поверхности, как пловец, не давая себе нырнуть. Глаза прикрыл, но не закрыл. Слышал, как трещит огонь в печи, как посвистывает закипающая вода, как ровно похрапывает Ульф на лежанке.

Вода закипела. Я поднялся, бросил в котелок щепоть основного порошка, добавил растолчённый кончик бычьего камня. Снял с печи, поставил на каменную плиту у пола остывать. Через пять минут отвар станет мутным и тёплым, готовым к питью.

Сел обратно. Снова открыл заслонку.

Со второй порцией пошло легче. Холод входил ровным потоком, оседал в нижних каналах. В груди стало холоднее, в висках яснее. Жжение от первой неудачной попытки растворилось.

[Резерв Инь: 42 %… 51 %… 60 %…]

Минут через двадцать резерв подполз к восьмидесяти — этого хватит на повторное запечатывание второго образца и ещё на пару свежих болтов.

Камень, будто почуяв, что я останавливаюсь, будто зашептал, что хочет продолжать впитываться. Тёплая волна расслабления пошла по плечам, веки потяжелели и картинка перед прикрытыми глазами поплыла.

Я выдернул себя силой. Сжал зубы, дёрнул внимание из транса к ламповому свету.

— Потом, — сказал кристаллу. — Попозже вернусь еще и мы дойдем до конца.

Связь оборвалась мягко, как будто Камень сам отступил, согласившись подождать.

Убрал кристалл обратно за пазуху.

На лежанке заворочались. Ульф сел, протёр лицо обеими ладонями, прищурился на меня в полутьме.

— Кай? — голос низкий. — Закончил уже?

— Не до конца, дружище. Кое-что переделать надо. Заказчик передумал, как ему нужно.

— Заказчики, — буркнул Ульф с пониманием. — Они всегда так.

Сел поудобнее, свесил ноги с лежанки. Большие пальцы шевельнулись в шерстяных носках.

— Ульф помогать?

— Скоро понадобишься. Сейчас сам справлюсь. Отдыхай ещё, пока время есть.

Он почесал подбородок, посмотрел на меня внимательно, потом на котелок.

— Кай голодный?

Я задумался на секунду. Желудок дал о себе знать сразу, как только я о нём подумал.

— Поел бы.

Ульф просиял.

— Тогда Ульф приготовит. У старухи внизу хлеб свежий по утрам, ещё яйца есть. Ульф сходит, купит, принесёт в кузню горячее. Каю работать надо, Каю силы нужны.

— Купи, — согласился.

Он поднялся, занял почти весь проход между лежанкой и печью. Натянул куртку, обул сапоги. Я поднялся следом, отряхнул штаны от пыли.

— Я в кузню. Принесёшь хлеб — стучи как условились.

— Три-два, — кивнул Ульф серьёзно. — Никому. Кай хороший, Ульф помнит.

Я вышел во двор, Ульф следом за мной и направился вниз.

Над небом поднималась заря. От моря тянуло сыростью, по плечам прошёлся озноб от свежей Инь-Ци, что осела в нижних каналах и теперь искала, куда девать избыток.

Дошёл до двери кузни, достал ключ.

И тут земля под ногами пошла — на этот раз тряхнуло так, будто кто-то взялся за остров снизу обеими руками и встряхнул, как мокрую тряпку. Меня бросило плечом на дверной косяк, ключ выпал из руки и звякнул по камню. С крыши соседнего дома сорвалась черепица, разбилась о землю в полушаге. Где-то выше по склону раздался треск ломающегося дерева — балка крыши, не иначе. С грохотом обрушилась стена через две улицы.

Из домов закричали — женский визг, детский плач, мужская ругань. По верхней улочке кто-то побежал, не разбирая дороги. В коптильне рядом грохнула кадушка с водой.

Я устоял на ногах, упираясь спиной в стену кузни. Стена дрожала под лопатками, в швах кладки скрипел раствор. С крыши над дверью посыпалась труха, что-то сухое и пыльное.

Поднял взгляд к вершине острова.

Цитадель над городом стояла на чёрной скале, и от её южной башни в этот момент откололся кусок с хорошую телегу. Я видел, как глыба соскользнула с зубчатой стены, повернулась в воздухе и пошла вниз, цепляя по дороге выступы породы. До нижнего яруса города долетели щебень и пыль, которые забарабанили по крышам средних кварталов.

Чёрт, это рвалось что-то внутри горы. Что-то большое.

Тряхнуло ещё раз, короче, но злее. Дверь кузни хлопнула о косяк. Над крышей дома что-то скрипнуло — балка, удерживающая скат.

Через минуту где-то всё прекратилось.

Остался гул, идущий из-под земли. Крики снаружи слились в общий стон. Где-то совсем близко, в соседнем дворе, плакал ребёнок, и женский голос монотонно повторял: «Тише, тише, тише».

Я нагнулся, поднял ключ. Пальцы дрогнули от остаточной волны Ци, какая прошла через камень снизу и зацепила нижние каналы. Стряхнул и выпрямился. Нужно возвращаться к работе, что бы там ни рвалось под горой, иначе всё это станет бессмысленным.

Шагнул к двери, вставил ключ в замок.

— Эй, кузнец.

Голос негромкий и спокойный, явно не местный.

Я обернулся медленно, левую руку оставив на ключе в замке, правую опустив вдоль бедра. Из-за угла кузни, оттуда, где между стеной и соседним сараем тянулся узкий проход, шагнул человек.

Худощавое городское лицо. Аккуратная эспаньолка, тёмные глаза с длинными ресницами. Шёлковая куртка тёмно-бордового цвета, припорошённая каменной пылью с крыш. Сапоги из тёмной кожи. На мизинце левой руки массивный перстень с чёрным камнем. От человека едва уловимо тянуло дорогими духами, теперь перемешанными с запахом серной пыли.

Я его узнал сразу — этот самый столичный хлыщ, которого я уже видел в Бухте Соленого ветра, в трактире. Он тогда интересовался Левиафаном очень навязчиво, еще до того, как Альдория напала на Вольные города.

— Что надо? — спросил ровно я.

Столичный остановился в трёх шагах, поднял ладони раскрытыми наружу в мирном жесте. На лице держалась та же вежливость, с какой он сидел в Бухте в таверне.

— Узнал. Хорошо, — сказал он. — Это сэкономит нам обоим время.

— Ты что тут делаешь? — выговорил я. — Ваши корабли стоят в проливе. Сегодня может начнут высадку, а ты разгуливаешь по нашему городу и подходишь к моей двери. Одно моё движение, и я тебя ломаю прямо здесь, на этом камне, а потом сдам в Цитадель. Тебя там ждут.

Он не вздрогнул. Только появилась улыбка человека, который пришёл сюда, заранее просчитав именно этот разговор.

— Можешь, — согласился он спокойно. — Только сперва выслушаешь.

— Говори. Быстро.

— По городу слух идёт. Кузнец у северных ворот куёт оружие против морского зверя. Особенное оружие. Такое, какого Гильдия не сделала. Слух дошёл до тех, кому надо, через нужных людей.

— Слух, — повторил я.

— Слух обычно ходит впереди правды, — сказал он. — Но иногда они идут рядом. Я предпочитаю работать с тем вариантом, когда они рядом.

Он сделал короткий шаг ближе. Я не двинулся, но Ци в правой ладони уже собралась плотным узлом, готовая выйти в любой момент. Он это, конечно, почувствовал и остановился.

— Лига богата, — продолжил он тем же ровным голосом. — Знаю, что они умеют платить. Гильдия Ядра расщедрилась, наверное, по местным меркам прилично. Сколько они тебе положили за всю партию?

Я молчал.

— Это не твоё дело, сколько мне платят.

— Моё, кузнец. Потому что я предлагаю больше наверняка. Король готов заплатить столько, сколько эта работа стоит на самом деле — двести золотых, если продашь прямо сейчас.

Цифра повисла в воздухе между нами, и я не сразу сообразил, как её удержать в голове, не выдав лицом.

— Двести, — продолжил он, понизив голос ещё. — Если есть готовый образец — достаточно одного. Больше ковать не нужно. Передаёшь мне один и я ухожу. Ты получаешь мешок, какой не каждый поднимет одной рукой, и забываешь, что мы виделись. Делай с этими деньгами что хочешь. Двести золотых — это другая жизнь, кузнец. Совсем другая.