Караульный шёл впереди, и мы двигались за ним по сводчатому коридору, где под ногами дрожали плиты от работы Великих Горнов, а вдоль стен горели жаровни с белым бездымным пламенем. Я держался чуть позади провожатого, Эйра шла у моего плеча, Ульф топал сзади, пригибая голову под низкими арками, и Пых тускло сидел у него на плече, обвив себя хвостом.

Брок держался рядом со мной.

Он вернулся с восточного склона всего пару часов назад, весь обугленный по левому боку, с закопчёной бородой и повязкой на предплечье, от него разило гарью и усталостью. Я ещё не успел толком расспросить его про Торна, про то, чем всё там кончилось, как нас подхватило и понесло в Цитадель, едва я вышел от Иль-Примо и сказал старику своё слово.

Своё «да».

Оно теперь лежало на мне, и я всё ещё не до конца понимал, как с ним быть.

— Ульф, — сказал я, оглянувшись на великана. — Тут такое дело… Мы задержимся, не уедем пока.

Ульф свёл брови, поднял на меня взгляд.

— С острова? — спросил он. — Совсем не уедем?

— Не знаю пока, Ульф. — Я подбирал слова так, чтобы ему было понятнее. — Сперва тут надо кое-что доделать — порядок навести. Меня старик просит помочь, и я согласился.

Ульф пожевал губами, глядя себе под ноги, потом кивнул.

— Раз Кай сказал — Ульф подождёт, — прогудел он тихо. — Мы с Пыхом подождём. Тут тепло, мышке тут хорошо.

Пых на его плече встрепенулся, фыркнул искрой и снова притих.

Брок слушал всё это молча, шёл, потирая забинтованное предплечье, и по лицу его гуляло что-то, чего я сразу не разобрал. Он покосился на меня, потом придвинулся ближе, сбавил шаг, чтобы отстать от караульного, и заговорил вполголоса, почти на ухо:

— Я правильно понял, парень? — Голос у него был хриплый, посаженный дымом. — Старик тебя своим оком делает. Око Грандмастера. Меня при тебе поручителем. А это ж, коли по-старому считать, второй человек на острове после самого Иль-Примо получается.

— Выходит так, — сказал я.

Брок хмыкнул довольно и живо.

— Ну и ну. — Он покрутил головой, косясь на стены и охрану у дальней арки, на всё это чёрное отполированное величие. — Пять лет назад мы с тобой были голью перекатной, четверо оборванцев с загнанной клячей. А тут, гляди-ка. — Он присвистнул тихо. — Второй после Грандмастера. Это ж какие двери разом открываются, ты соображаешь? С такой-то печатью мы тут порядок наведём. Своих поставим где надо, чужих подвинем.

Он придвинулся ещё ближе, понизил голос до шёпота, оглянувшись на караульного:

— И заработать на этом можно гору. Гору золота, Кай. Не то, что тебе Вальмонте отсыпал, а настоящее богатство. Кто у власти сидит, у того и мошна полнится, так везде заведено. Подрядчики, поставки, кому какое место у Горнов дать. Люди сами понесут, только руку подставляй.

Я остановился на полушаге и поглядел на него.

— Нет, — сказал я. — Не для этого.

Брок вскинул седые брови.

— Чего «нет»?

— Не ради золота я согласился. — Говорил тихо, чтобы не слышал провожатый, но твёрдо. — И грести под себя не буду, и тебе не дам. Если уж я тут за глаза старика встал, чтоб доглядеть за гнилью, то самому гнить нельзя. Всё должно быть по-честному, Брок, иначе я от этой печати завтра же откажусь и уйду.

Брок пожевал ус, глянул на меня искоса.

— Да не кипятись ты, — проворчал он. — Кто говорит грести? Я к тому, что дурак был бы, кто на таком месте с голым задом сидел. Ну ладно, ладно. По-честному так по-честному, тебе видней, ты у нас совестливый. — Он помолчал, потёр повязку. — Только ты пойми и меня, старого. У меня ведь ещё с Гильдией Ядра уговор висит с Вальмонте. Я к ним охотником прибился, на Левиафана шёл ради доли с ядра. А теперь мне, стало быть, из этого выпутываться, коли я к тебе поручителем встаю. А порвать с ними договор — то ещё дельце, они за такое по головке не гладят. Ну да разберусь, не впервой.

— Разберёшься, — сказал я. — Помогу, если надо.

— Помоги, помоги. — Он усмехнулся в усы. — Ты теперь большой человек, тебе и карты в руки.

Мы дошли до конца коридора, где стояли высокие двустворчатые двери, окованные тёмным матовым сплавом, с выбитыми по железу защитными знаками. Двое караульных в доспехах расступились, и передний толкнул створку.

Из зала пахнуло горячим камнем и воском.

Зал Совета Искр открылся передо мной — круглый, с высоким сводом, весь из чёрного полированного базальта, с огромной плитой посреди пола, на которой был выбит знак молота и пламени. Голоса под сводом множились и возвращались резким эхом, и оттого казалось, что народу тут вдвое против того, что было на деле.

А народу и так собралось порядком.

Совет уже сидел на своих местах в центральном полукруге. Я узнал их всех — леди Сильвия слева, прямая, с гладко убранными тёмными волосами и неподвижным собранным лицом; массивный Гор справа, заполнявший собой кресло с избытком, с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом; сухой, высокий Октавио с краю, тот самый, что забрал у меня болты час назад. И ещё двое или трое, кого я в лицо знал хуже — мастера направлений, каждый хозяин своей части Горнов.

Иль-Примо сидел по центру, чуть подавшись вперёд, положив костлявые руки на подлокотники. Серое лицо, тени под глазами. Он один молчал.

Остальные — нет.

Они перешёптывались. Наклонялись друг к другу, роняли короткие слова, косились на меня, отводили глаза, снова переговаривались. Весть их уже настигла, это было ясно, и теперь они её обсуждали, не в силах удержаться — то ли ещё не веря, то ли примеряя, чем это для каждого из них обернётся. Гор что-то буркнул соседу, кивнув в мою сторону. Сильвия сидела прямее прочих, но пальцы её постукивали по подлокотнику, и я видел, чего ей стоит эта неподвижность.

Мы вошли и встали у края большой плиты. Эйра рядом, чуть позади. Ульф остановился у двери, не решаясь пройти дальше на священный камень, и правильно сделал. Брок шагнул вперёд, встал у моего плеча, расправил плечи, и, несмотря на закопчёный вид и повязку, держался так, будто ему тут самое место.

Шёпот погас не сразу.

Иль-Примо не торопил — сидел, глядел перед собой, ждал, и это молчаливое ожидание давило на зал сильнее любого окрика. Один за другим голоса стихали. Сильвия перестала постукивать пальцами. Гор замолк на полуслове. Последним умолк кто-то в дальнем конце полукруга, и под сводом повисла тишина, в которой слышно было только шипение жаровен да глухой гул Горнов под плитами.

Старик выждал ещё немного, до окончательной тишины, потом заговорил.

— Знаю, — сказал он, и хриплый голос его разошёлся по кругу, — что вести на этом острове бегут быстрее, чем я успеваю их обдумать. Стало быть, вы уже слыхали, зачем я вас собрал. Оттого повторяться не стану, а скажу прямо, как оно есть.

Он повёл рукой, обводя зал.

— Есть в Гильдии старая должность. Каждый из вас про неё только в хрониках читал, потому что живьём её не видали. Око Грандмастера. — Он выговорил это медленно и веско. — Её не держат всегда, а призывают тогда, когда сидящий на этом месте чувствует, что одному ему уже не углядеть за всем, что творится под скалой. Когда нужна опора. Нужен человек, которому можно доверить то, чего не доверишь никому другому. В тяжёлые времена без такого ока не обойтись.

Он помолчал.

— А времена нынче тяжелее некуда. Война у порога, зверь под горой, и кругом, — он поглядел по кругу, и взгляд его прошёл по каждому, не задерживаясь, но и не минуя никого, — кругом дела, за которыми в одиночку не поспеть, оттого я призываю Око. И ставлю на это место его.

Костлявая рука поднялась и указала на меня.

— Кая. Мастера, что сковал оружие против морского Лорда и против того, кто ворочается в скале под нами. Того, кто делом доказал, что руки у него чистые, а голова светлая. Отныне он говорит и смотрит моим глазом. И слово его в делах острова весит, как моё.

По залу прошёл шорох — вдох, шевеление, чей-то короткий выдох сквозь зубы. Гор насупился ещё тяжелее. Сильвия глядела на меня в упор, и в неподвижном её лице ничего не читалось, и это было хуже открытого недовольства.

Иль-Примо переждал шорох.

— А при нём, — продолжил он, и рука сдвинулась на Брока, — поручителем встанет вот этот человек. Брок. Ветеран, охотник девятой ступени, из тех, кто нынче ночью не дал одержимому дойти до последних столбов Печати. Правая рука Ока. Его слово — продолжение слова Кая.

Он повернул голову к Броку.

— Ты ведь согласен, охотник?

Брок не спешил отвечать.

Выдержал паузу, обвёл взглядом весь полукруг, каждого по очереди, неторопливо, с той хитрой прищуркой, что появлялась у него, когда он чуял выгодное дело или хорошую драку. Потом усы его дрогнули, и он хмыкнул коротко и довольно, на весь притихший зал.

— А как тут откажешься? — сказал он.

Иль-Примо принял этот ответ спокойно, кивнул один раз и откинулся в кресле. Довольство прошло по его серому лицу, разгладило на миг тяжёлые складки у рта. Он выдержал паузу, дав ей повиснуть под сводом.

Совет заговорил снова вполголоса, наклоняясь друг к другу, роняя короткие слова уголком рта. Кто-то из дальнего края полукруга обронил соседу, что Око призывают от бессилия, что за этой должностью всегда стояла слабость сидящего в главном кресле. Другой отозвался ещё тише, и слов я не разобрал, но тон уловил — тот же самый, кислый, осторожный. Слова эти старались держать при себе, а базальт под сводом ловил их и возвращал, множил, разносил по кругу, и оттого шёпот, который должен был остаться между двумя, слышали все.

Я поглядел на Иль-Примо.

Он смотрел прямо перед собой, и по глазам его я понял, что он ловит каждое слово. Слышит про бессилие. Слышит про слабость. И сидит, не подавая виду, что серому лицу его это стоит немалого.

Брок придвинулся к моему плечу.

— Слыхал? — выдохнул он мне на ухо, едва шевеля губами. — Вот тебе и весь их порядок, парень. Старика при нём же самом обсуждают, будто его тут и нету. Не уважают совсем. У нас на Севере за такое перед вожаком язык бы укоротили в тот же час.

Я промолчал.

Иль-Примо переждал ещё немного — просто сидел и ждал, а когда заговорил, голос его переменился — из усталого, домашнего, каким он говорил со мной в кабинете, сделался жёстким.

— Вижу, кое-кому память отшибло, — сказал он. — Так я освежу.

Шёпот осёкся.

— Око Грандмастера — не милостыня и не игрушка, — продолжил старик, хриплый голос его пошёл по кругу ровно. — Это должность, что старше половины родов, сидящих сейчас в этих креслах. Её носил Ансельмо Каменнорукий при Грандмастере Дитрихе, когда остров едва не сгинул в Год Пепла, и Око тогда удержало Горны, покуда Грандмастер лежал в горячке. Её носила Вельда Тихая при Грандмастере Ольгерде, и это она вывела на чистую воду тех, кто торговал схемами с материком. Их имена высечены на плитах внизу, у Великих Горнов. Иные из вас по этим плитам каждый день ходят и голов не наклоняют.

Он повёл рукой над полукругом.

— Так вот, чтоб впредь никто под этой крышей не бормотал глупостей про слабость. Слушайте, что Око может, и запоминайте крепко, потому что это будет касаться каждого из вас лично.

Совет притих окончательно. Даже Гор, тяжёлый и набыченный, перестал ёрзать в кресле, уставившись на старика.

— Око надзирает за Советом, — сказал Иль-Примо. — За всеми вами. Оно вправе войти в любой цех, в любую мастерскую, к любому из Горнов, будь то бронники Гора или артефакты Сильвии, и спросить отчёта. И ему этот отчёт дадут, потому что за ним стою я. Око сидит в Совете и имеет там голос наравне с мастерами направлений. Око говорит в делах острова — в казне, в поставках, в том, кому какое место у Горнов держать, кому какой заказ вести, с кем острову торговать, а с кем нет. И слово Ока в этих делах — моё слово.

Сильвия шевельнулась в кресле. Гор набрал воздуха, будто хотел что-то сказать, но старик поднял костлявый палец, и великан промолчал.

— А теперь про то, что вам всего важнее, — сказал Иль-Примо. — Про то, как это слово отменить, коли оно вам поперёк горла встанет. Отменить его могут двое. Я сам — потому что Око говорит от меня, и я вправе своё слово взять назад. И вы — Совет, всем кругом, сообща. Но заметьте себе одно, и заметьте накрепко.

Он подался вперёд, и тени под глазами легли глубже.

— Ежели Совет отменяет слово Ока, Совет тем самым идёт против меня. Открыто. Потому что Око и есть я, мой глаз и мой голос. Отвергнуть его слово — то же, что отвергнуть моё. И это будет уже не тихий шепоток по углам, а прямой раскол — Совет против Грандмастера, при всех, под запись в хронику. Кто на такое пойдёт — пусть идёт с открытым забралом. А кто не готов встать против меня в лицо — тот пусть слово Ока чтит, как чтил бы моё.

Тишина в зале сделалась плотной. Я стоял на краю большой плиты и чувствовал, как эта тишина давит, и как давят взгляды Сильвии, Гора, Октавио, тех двоих в дальнем краю. Никто не возражал, но и покорности в лицах я не видел — понимал уже, что старик разом сделал меня и защищённым его именем, и мишенью для всех, кому это имя стояло костью в горле.

Иль-Примо откинулся назад и заговорил ровнее.

— И вот ещё что для вашей памяти, — сказал он. — Раз уж вы забыли. Из Ока чаще всего и выходили те, кто садился после в это самое кресло. Лучшие Грандмастеры Иль-Ферро начинали с того, что были чьим-то глазом. Дитрих, Ольгерд, Марта Железная — все они прежде носили эту печать. Так повелось, потому что Око видит остров целиком, а не свой один цех, и учится держать в руках больше, чем молот. Помяните это, глядя на человека, что стоит сейчас перед вами.

Он перевёл взгляд на меня, и я увидел, что для него эти слова — не пустой звук, что он и вправду видит меня на этом месте когда-нибудь.

— А теперь к делу, ради которого всё и затеяно, — сказал старик. — Первое поручение Оку и его поручителю. Слушайте, чтоб после недомолвок не было.

Он поднял руку и стал загибать корявые пальцы.

— Ядро морского Лорда. Его сейчас тащат из туши в проливе, под огнём альдорийских вымпелов, и когда вытащат — его надо доставить на остров целым и схоронить надёжно. За это отвечает Око. Чтоб на всём пути, от воды до Цитадели, за ядром был пригляд, и чтоб оно не сгинуло по дороге, не ушло не туда и не оказалось вдруг в чужих руках. — Он загнул второй палец. — Оружие, что сковал этот мастер против того, кто ворочается под нами. Два болта уже унесли снаряжать. Око проследит, чтоб их пустили в дело как надо, по цели, а не растратили попусту и не подменили. Чтоб Спящий уснул, а не вырвался нам на головы оттого, что кто-то дрогнул или схитрил.

Он опустил руку.

— На это Оку даётся право, какого прежде у мастеров не было. Око может призвать людей из гвардии Цитадели — столько, сколько нужно для дела, и собрать из них свой отряд под свою руку. Отряд этот будет при Оке, покуда идут нынешние дела, и слушать будет Око и его поручителя, а не кого-то из вас.

Иль-Примо поглядел на меня.

— Назови его, отряд этот, — сказал он. — Всякая сила на этом острове носит имя. Как назовёшь свою?

Я не ждал такого вопроса и не готовил ответа. Постоял, покрутил в голове. В зале было тихо — все ждали, Брок у плеча чуть повернул ко мне голову.

Мне не нужно ничего громкого. Люди, что пойдут за ядром и встанут у оружия, будут делать простую тяжёлую работу — стеречь, тащить, не спать ночами, держать в целости то, от чего зависит остров. Я подумал про Горны, про то, что здесь всё держится на калёном железе, и слово пришло само.

— Калёные, — сказал я. — Пусть будут Калёные.

Иль-Примо чуть склонил голову — кажется, слово ему по нраву пришлось.

— Калёные, — повторил он. — Быть по сему.

Он снова обвёл взглядом полукруг, и в этот раз задержался на каждом — на Сильвии, на Горе, на Октавио, на тех двоих, что молчали в углу.

— Вот моё слово, и вот моя воля, — сказал старик. — Ежели у кого из Совета есть, что против сказать, — говорите теперь. Здесь. В лицо мне и в лицо этому человеку. После будет поздно, и молчание ваше я сочту за согласие.

Тишина держалась.

Стоял на краю большой плиты и смотрел на них. Старик сказал мне про гниль в Совете, про то, что кто-то тут ведёт свою игру и готов сдать остров, и вот теперь, в эту минуту, когда над кругом висела прямая угроза и каждому дали право открыть рот, самое время было разглядеть, у кого дрогнет лицо.

Я вглядывался.

Гор сидел набычившись, подобрав тяжёлую челюсть, и по всему было видно, что назначение ему поперёк горла. Он этого не прятал. Такой злится в открытую, и злость его понятна — приходит чужак, встаёт над его цехом, и приходится терпеть. Октавио щурился, собрав борозды у глаз, и держал руки сложенными на коленях. Двое в дальнем краю переглядывались недовольно, но недовольство это было мелкое и обиженное, из тех, что стихает за неделю.

А потом я поглядел на Сильвию.

Она сидела прямее всех. Лицо неподвижное, гладкое, руки лежали на подлокотниках спокойно, пальцы больше не постукивали. Со стороны — сама выдержка. Только глаза выдавали её. В глазах у неё шла работа и я поймал это на короткий миг — взгляд человека, которого застали врасплох и который под ровной маской лихорадочно прикидывает, как теперь быть, куда шагнуть, что делать с тем, что рухнуло на него без спросу.

Это длилось недолго. Она почуяла, что я смотрю, и глаза её погасли, сделались пустыми и холодными, она перевела их на Иль-Примо.

Может, я себе всё это надумал. Устал, наслушался стариковых слов про измену, и теперь мне в каждом лице мерещится тайна. Такое бывает. Я это понимал и всё же зарубку в памяти сделал. Сильвия. Её глаза в ту секунду, когда она думала, что на неё не глядят.

Первым нарушил тишину Октавио.

Он поднялся с кресла, высокий, сухой, разгладил ладонью полу одежды и склонил голову перед Грандмастером.

— Прошу простить меня, Иль-Примо, — сказал он размеренно. — И меня, и прочих. Негоже нам было бормотать по углам, покуда ты говорил. Погорячились, засуетились. Времена такие, что у всякого нервы на пределе. — Он выпрямился. — Устав острова я чту, как чтил всю жизнь. Волю Грандмастера принимаю. Раз ты призвал Око — стало быть, острову оно нужно.

Слова были правильные, гладкие, а под ними шевелилось что-то ещё. Октавио говорил то, что положено говорить, и ни на грош больше, а покорность его была из тех, что надевают на людях и снимают за дверью.

Иль-Примо принял это кивком.

Гор заворочался, крякнул, поднялся тяжело, упершись кулаками в подлокотники.

— Что уж там, — пробурчал он. — Раз надо — значит, надо. Принимаю. И новое это твоё Око, и власть, что ты ему даёшь. — Он мазнул по мне взглядом из-под насупленных бровей. — Пущай глядит. Мне скрывать в моих цехах нечего, у меня всё как на ладони, любой брусок пересчитан. Пусть приходит, коли охота.

Он сел обратно. Согласие его было той же выделки — сказанное, чтоб отвязаться, а не оттого, что пришлось по душе.

Сильвия молчала.

Иль-Примо поглядел на неё, задержал взгляд, потом отвёл и повернул голову к человеку в тёмном платье, что стоял у стены — помощнику, дожидавшемуся распоряжений.

— Ступай, — сказал ему старик. — Подними гарнизон. Собери мне тех гвардейцев, что сейчас в Цитадели и свободны от постов, и держи наготове — Око будет из них набирать своих Калёных. Нынче же. — Он поднял палец. — И вот что передай страже у оружейной — покуда Око не собрало свой отряд, оба болта, что унесли на снаряжение, из Цитадели не выпускать ни под чьим приказом. Захотят вынести — пусть ждут дозволения Ока или моего. И ещё. Ежели Око спросит ввести его в дела — по ядру, по обороне, по любому вопросу — оказать полное содействие. Двери перед ним не запирать. Ступай.

Помощник склонил голову и вышел быстрым шагом.

Старик снова обернулся к Сильвии.

— Леди Сильвия, — сказал он. — Ты молчишь, а я тебя знаю не первый десяток лет и вижу, что молчание твоё — не согласие. У тебя есть, что сказать — скажи. Я для того и звал говорить в лицо.

Сильвия чуть повела головой.

Помолчала ещё, собираясь, потом заговорила негромко. Голос у неё оказался таким же гладким и холодным, как лицо.

— Раз ты просишь, Грандмастер, я скажу. — Она сложила руки на коленях. — Око — должность высокая, тут спору нет. И древняя. Ты нам её напомнил, спасибо. Только напомнил ты не всё. — Она подняла на него светлый неподвижный взгляд. — Ты верно сказал, что из Ока выходили Грандмастеры. Из этого прямо следует одно, о чём ты умолчал. Назначая Око, ты, по сути, указываешь на своего преемника при живом Совете. При тех, кто сидит в этих креслах не один десяток лет.

Она обвела рукой полукруг.

— Каждый из нас прошёл долгую дорогу, Иль-Примо. Мы поднимались от подмастерьев, теряли зрение у горнов, жгли руки, ставили Гильдии имя по всему свету. И каждый в глубине души держал надежду однажды сесть в твоё кресло по праву, заслугами, а не по чужому указанию. Ты же берёшь человека со стороны, которого мы видим третий день, и ставишь его выше нас всех разом. Тем, кому мы через год-другой, может статься, будем кланяться как Грандмастеру.

В зале стало совсем тихо. Гор смотрел на Сильвию исподлобья, и я не понял, злит его её речь или, наоборот, ложится в масть.

— И это ещё полбеды, — продолжила Сильвия. — Я напомню Совету и другое, раз уж мы вспоминаем хроники. Ты помянул Ансельмо Каменнорукого и Вельду Тихую — тех, кто спасал остров. Хорошо. А я помяну тех, кого ты назвать забыл. Око при Грандмастере Хагене, что, пользуясь своим положением и отрядом при себе, свёл старика в могилу и три года держал остров под своей единоличной рукой, покуда Совет не собрался с силами его скинуть. Око при Грандмастере Луке, что чужими руками сажал и убирал мастеров, пока не прибрал под себя всё. Таких случаев в хрониках не меньше, чем светлых. Око, оно ведь глядит в две стороны сразу. И на Совет, и на само кресло Грандмастера.

Она перевела дух и повернулась к креслам.

— Я не о том, что этот человек дурен. Я его не знаю. Может, он честнейший из живущих. — Взгляд её скользнул по мне, пустой и оценивающий. — Я о том, что должность эта опасна сама по себе, кто бы её ни носил. И потому прошу Совет об одном — помнить устав. Устав ставит нас, шестерых, вровень с Оком, а не под ним. При всём моём уважении к тебе, Грандмастер, и к твоему праву. Быть бдительными. И не забывать, что глаз, поставленный смотреть за нами, кто-то должен сторожить в свой черёд.

Она умолкла и сложила руки.

Сказано так умно, что я не сразу нашёл, к чему прицепиться. Она ни разу не пошла против Иль-Примо в лоб, ни словом не обмолвилась против меня прямо, а вышло, что она разом и напомнила Совету про их обойдённые надежды, посеяла в них опаску ко мне, и подвела под всё это устав, к которому не подкопаешься. Одной речью она настроила против меня пятерых и осталась чиста.

Иль-Примо слушал, опустив голову. Потом поднял её и кивнул.

— Благодарю, леди Сильвия, — сказал он. — За честность.

И вот тут я снова его почувствовал.

То же самое, что уже ловил в кабинете, когда он заговорил про Гуннара — несовпадение слов и того, что под ними. Старик говорил «за честность», а глаза его говорили обратное. Он глядел на Сильвию, и в глазах у него видно было тяжёлое знание, что честности в её речи не было ни на волос, что всё это ловко сплетённая ложь, что он это видит насквозь и всё равно связан по рукам, потому что придраться не к чему, а вслух назвать её лгуньей без доказательств — значит сделать ровно то, о чём она предупреждала — показать себя выжившим из ума тираном.

Он это понимал. И я понял, что он понимает. И, кажется, она тоже.

— Ты права, — сказал Иль-Примо ровно. — Устав есть устав. Совет стоит вровень с Оком, и Око не выше вас. Я этого и не отменял. Слово Ока весит, как моё — а моё слово Совет вправе отвергнуть сообща, я это сам нынче сказал вслух. Так что никакой единоличной руки тут нет и быть не может. Око — глаз, чтобы видеть. Не кулак, чтобы бить. Бить ему нечем, покуда за ним стою я, а Совет держит устав. Всё честно, леди Сильвия. Всё в рамках старого права.

Он говорил это ей, а метил, я чувствовал, шире, чтобы успокоить тех, кого она растревожила, вернуть им ощущение, что их не обходят и власть их при них.

И меня заодно ставил на место между строк. Давал понять, где я оказался. Не над Советом, а вровень с ним, шестым среди шести, с одним только преимуществом — за спиной у меня стоял он сам, старый, серый, уставший, единственный, кто держал весь этот хрупкий порядок на своих плечах. Пока он жив, у меня есть вес. Не станет его — и я останусь один против пятерых, которым сегодня прищемили гордость, а печать Ока обернётся мишенью на груди.

Я стоял и складывал это всё в голове.

Выходило, что власти мне дали ровно столько, чтобы делать дело, и ни на палец больше, чтобы я не смог этой властью злоупотребить. Умно устроено. И тесно. Чтобы работать по-настоящему, чтобы за что-то ухватиться и сдвинуть, одной печати мало. Нужны свои люди, которых не отберут — Калёные, что старик мне сейчас позволил собрать. Они должны стать верными. Нужен Брок с его девятой ступенью за плечом, кстати говоря, то что он взял девятую в то каверне, было очень кстати. Девяток очень мало даже на острове. И нужна сила во мне самом, такая, чтобы со мной считались не из-за чужого имени за спиной, а из-за меня.

Камень за пазухой я вспомнил не случайно. Тридцать четыре процента. Дальше тянуть нельзя.

Брок у плеча переступил с ноги на ногу, и я услышал, как он тихо, себе под нос, проворчал что-то про змею в шёлковом платье.

Иль-Примо выпрямился в кресле, поглядел на меня и повёл рукой над плитой.

— По старому обычаю, — сказал он, — тому, кого призывают в Око, дают слово. Чтобы Совет услыхал из его уст, с чем он встаёт над делами острова. Говори, Кай. Тебя слушают.

Я вышел чуть вперёд, на край большой плиты и обвёл их всех взглядом. Сильвию с её гладким холодным лицом. Гора, набыченного в кресле. Октавио. Двоих в углу. Иль-Примо по центру. Я дал молчанию продержаться немного, чтобы собраться с мыслями и не частить.

— Я тут человек новый, — начал я. — Пришёл на остров чужаком, три дня назад, условно говоря, как сказала Леди — вы меня в глаза не видели. Своих дел у меня здесь не было и своей выгоды я не искал. Мне это важно сказать вам сразу, чтобы после не гадали, как я тут оказался и какие имею виды на это место. Никаких личных видов у меня не было и нет. С этого часа мои дела — дела Грандмастера. Его слово я буду нести, его глазом смотреть, и другого умысла у меня нет.

Я перевёл дух.

— С иными из вас у меня выходили тёрки. Из-за камня, что при мне. Из-за испытаний. Кто помнит — тот помнит. — Я поглядел на Гора, потом на Сильвию. — Так вот, я это оставляю в прошлом. Прямо тут, при вас. Мне с вами дело делать, а старые обиды делу помеха. Не стану их тащить за собой, прошу и вас о том же.

Гор хмыкнул в кресле, но смолчал.

— Скажу вам честно, как оно было, — продолжил я. — Меня это назначение застало врасплох. Я не шёл к нему, не метил, даже в мыслях не держал. Я сюда пришёл ковать. Сковал оружие против морского Лорда, сковал железо против того, кто ворочается под нами, и был готов уйти. Лодку сыскать и уйти, как только пролив откроется. А потом Иль-Примо позвал, и я остался. Не за золото — золото мне уже отсыпали, и хватит его с лихвой. Остался потому, что позвал человек, которого я уважаю.

Я помолчал.

— И вот что ещё держите в уме — тем оружием, что вышло из моих рук, убили Левиафана. Час назад он ещё выл в проливе, теперь его нет. Я стоял в этом самом зале и говорил, что сделаю это железо, и сделал. Слово своё держу. Кому надо будет иметь со мной дело — пусть знает это про меня наперёд.

Тон я переменил, заговорил жёстче.

— Годами я молод, тут не поспоришь. А повидал, может, поболе иного седого. Видел, как живёт простой люд в деревнях, где буханку хлеба на троих делят. Видел и то, как власть заведена в больших замках — как за парадной дверью душат, как за спасённую крепость платят стражей и петлёй. Меня самого этим когда-то отблагодарили, так что про изнанку я знаю. И намерения у меня всегда были одни — уберечь, подсобить, сделать что-то стоящее. От этих намерений я отступать не собираюсь. Скажу больше. Я и сам, покуда шёл сюда, засомневался было — а нужно ли всё это, может, разумнее просто идти своей дорогой и растить свою силу, ни за кого не отвечая. Засомневался. А потом понял, что не по мне это. Оттого и стою тут.

Я снова умолк, дольше на этот раз. В зале было тихо, только жаровни шипели.

— Я внимательно изучу всё, что даёт мне устав, — сказал я. — Каждое право и каждую обязанность. И следить буду твёрдо, чтобы обязанности эти исполнялись строго. Покуда я здесь и покуда за мной стоит Грандмастер, бардака вокруг не будет. Всё станет делаться во благо тех, кто на этом острове живёт, и во благо общей нашей заботы. Я не против друзей. Буду рад тем из вас, с кем сложится по-доброму. И к врагам готов, если у кого дойдёт до вражды. — Тут я задержал взгляд на Сильвии ровно столько, чтобы она поняла, что я запомнил её слова.

Сильвия смотрела на меня, и лицо её не дрогнуло.

— Скажу, отчего мне это место близко, — продолжил я. — Я вижу людей, насквозь порой вижу — кто чем дышит, что у кого на уме за гладким словом. Это со мной с малых лет. Долго было мне и проклятием, и даром разом, потому что видеть — оно тяжело, не всегда рад тому, что разглядишь. А теперь выходит, что этому есть применение доброе. Око для того и ставят, чтобы видело. Стало быть, я на своём месте.

Я обвёл их снова.

— И вот ещё что запомните — должность новую я принял, а главного своего дела не брошу. Я — кузнец, им и останусь. Считайте, что в Цитадели теперь одним мастером больше — таким, что готов встать к горну, когда понадобится работа, которую больше некому сделать. Понадобится железо — приходите. Скую.

Я почувствовал, как Брок за плечом переступил с ноги на ногу.

— И последнее, — сказал я. — Чтобы Совет зря не тревожился раньше срока. Тут говорили, будто Око — это наречённый преемник, будто я через год-другой сяду в это кресло и вы мне станете кланяться. Так вот, метить в Грандмастеры я не мечу. Нет у меня такой охоты. По крайней мере сейчас, пока я сам не пойму, надо оно мне вообще или нет. Я откликнулся на зов человека, которого чту, и только. — Я поглядел на Иль-Примо, потом опять на круг. — Грандмастер — не король, верно. И не дож. Но само слово это говорит, кто он таков — великий мастер. Про это стоит помнить всякому. Прислушиваться к нему, учиться у него, брать его опыт, пока есть у кого брать. Я вот намерен брать.

Перевёл дух и закончил тише:

— Грандмастер сказал — Око это глаз, чтобы видеть, и бить ему нечем. Так и есть. Только взглядом иной раз можно сделать больше, чем кулаком. Бывает, чтобы выиграть бой, и заносить руку не надо — довольно того, что тебя разглядели и поняли, что ты видишь. Я обязуюсь быть честным до конца. А честность требует твёрдости, иначе она пустая. Вот с этим я и вступаю в Око. Таковы мои намерения, и других у меня нет.

Я замолчал и отступил на шаг назад, к своим.

В зале держалась тишина. Я поглядел на лица и по ним понял, что речь воспринялась тяжело, каждому по-своему. Октавио щурился и что-то прикидывал. Гор глядел на меня с угрюмым любопытством, и в этом любопытстве было больше уважения, чем прежде. Двое в углу переглянулись, и на этот раз в переглядывании читалась опаска. Сильвия сидела прямо, неподвижно, и по тому, как замерли её сложенные руки, я догадался, что мои слова про то, что я вижу людей насквозь, она приняла на свой счёт и запомнила.

И я понял главное, ради чего, может, и стоило всё это затевать. Мне теперь надо разобрать их поодиночке. Понять каждого. С кем из этих шестерых можно иметь дело, а от кого держаться подальше и глядеть в оба. Вот это настоящая работа, что ложилась на меня с печатью Ока, и куда потяжелее любой ковки.

Иль-Примо смотрел на меня, и на сером усталом лице его проступило что-то живое и довольное. Он медленно склонил голову.

— Благодарю тебя, Кай, — сказал старик.

Продолжение: https://author.today/reader/618532/5908419