После награждения зал ещё некоторое время шумел.

Родители поднимались, переговаривались, фотографировали грамоты, звали сыновей ближе к свету и требовали улыбаться, хотя пацаны после пейнтбола и директорского спектакля улыбались уже примерно как бойцы после удачного выхода из окружения.

Я стоял у сцены и принимал рукопожатия. Сначала подошёл отец одного из красных, плотный мужчина в дорогой куртке, с телефоном в руке.

— Роман Михайлович, спасибо, — сказал он и пожал мне руку. — Мой про лагерь обычно говорит двумя словами: «нормально» и «отстань». Сегодня, кажется, будет третий вариант.

— Надеюсь, приличный.

— Посмотрим. Если скажет больше двух предложений подряд, я вам отдельно премию выбью.

Это был отец Дани. Он усмехнулся и хлопнул сына по плечу. Тот стоял рядом с грамотой в руках.

Следом подошла мама Пашки. Невысокая, аккуратная, с внимательным взглядом. Пашка стоял рядом, держал грамоту двумя пальцами за край, будто боялся оставить на ней следы.

— Роман Михайлович, вы сделали невозможное. Мой сын сначала думает, а потом уже говорит! — поделилась она.

Пашка довольно хмыкнул. Ну а что — похвала! Мама это заметила, и у неё на лице появилась мягкая улыбка.

Потом подошел отец Марата. Сам Марат стоял рядом, чуть напряжённый — видно, что своего отца он уважал и боялся.

— Проигрывать тоже надо уметь, — сказал отец. — Это важно.

Он пожал мне руку крепко, с тем нажимом, которым заодно проверяют, с кем имеют дело. Я ответил так же.

Олег Дмитриевич в это время стоял ближе к выходу и изображал гостеприимство. Улыбался родителям, кивал, говорил про насыщенный день и воспитательный эффект. На лице у него висела улыбка, хотя я-то понимал, что ему очень хочется поскорее закрыть зал, но положение обязывало. Леночка держалась рядом, совершенно поникшая.

Федя крутился возле сцены, тоже отвечая на вопросы родителей синих.

Пацаны получили публичную победу, взрослые увидели их не через отчёты и жалобы, а прямо на сцене. В общем, недовольных здесь не было…

Хотя нет.

Недовольный, впрочем, всё-таки был.

Отец Леона не стал подходить ко мне. Он сразу взял курс на Олега Дмитриевича. Разговор у них вышел негромкий, но по лицу директора я быстро понял, что поздравлениями там и не пахнет. Олег Дмитриевич сперва кивал, потом перестал, но снова закивал уже чаще.

Я стоял у стены, принимал рукопожатия и краем глаза наблюдал.

— Я жду заключение, — говорил мой бывший ученик.

— Разумеется, мы подготовим служебный анализ, — осторожно ответил директор.

— Мне обещали, что сегодня будет видно… — отец Леона запнулся, явно пытаясь справиться с раздражением. — А я увидел, как мой сын встал перед залом и признал поражение.

Олег Дмитриевич слегка побледнел.

— Ситуация оказалась сложнее, чем предполагалось, — проблеял он.

— Я с тебя шкуру живьем спущу, ты меня понял?

— П-понял… все сделаем…

Я чуть повернул голову, будто смотрел на Танечку с бланками, а сам продолжал слушать. Мой бывший ученик хотел получить картинку, где мои пацаны срываются, я теряю управление, группа превращается в стадо, а потом умные люди с папками оформляют это как разгром моей методики.

Не вышло.

И теперь им требовалось сделать то же самое задним числом. На бумаге. Бумага, как известно, существо терпеливое. На неё можно положить любую гадость, если сверху поставить правильную подпись.

— Я хочу видеть выводы завтра утром, — добавил отец Леона. — И отдельно — оценку влияния Романа Михайловича на моего сына.

Леон стоял у боковой стены и делал вид, что не слышит. Но я видел, как пацан напряжен.

— Мы всё подготовим, — сказал директор.

Отец Леона кивнул.

— Надеюсь. Или подготовлю я.

Он развернулся и пошёл к выходу, не посмотрев на Леона. Даже не позвал его. Просто ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона.

Я прекрасно понимал, что администрации лагеря придётся ой как несладко, потому что этой победы, которая случилась сегодня на пейнтболе, не должно было случиться.

Ну, как я уже говорил — бывают в жизни огорчения. И вот сегодня такое огорчение случилось у тех уродов, которые хотели делать свои грязные дела при помощи пацанов. Поэтому да, я получал наслаждение от перекошенных и совершенно растерянных рож своих оппонентов. Для полноты картины не хватало рожи Кирилла… но посмотрим, что этот гад ещё придумает. А он ведь наверняка что-то задумал.

Постепенно родители потянулись к выходу. Мама долго пыталась заставить Марата улыбнуться на фото. Марат держался стойко, потом всё-таки чуть растянул губы. Мама тут же сказала:

— Вот, можешь же!

Марат посмотрел на меня, театрально закатывая глаза.

А вот Пашка, напротив, кайфовал и уже устроил себе фотосессию с грамотой.

Родители уходили группами. Я стоял у стены и смотрел, как зал пустеет. После всего сегодняшнего шума оставалась гулкая усталость. Танечка собирала со стола лишние бланки и всё время оглядывалась на директора. Директор говорил с каким-то родителем у выхода и опять кивал. Да и говорил он наверняка то, что от него хотели услышать.

Леночка исчезла в боковом проходе. Наверняка искала воссоединения с Кириллом…

Красные тем временем стянулись ко мне почти всей группой. Сначала подошёл Пашка, весь сияющий.

— Роман Михайлович, это что, мы теперь официально красапеты?

— Не расслабляйся, Пашок, — ответил я.

Пашка прижал грамоту к груди и замолчал.

Я же обвел взглядом остальных красных.

— Вас это тоже касается. Уши держим востро, пацаны.

Я поймал момент, когда Глеб, крупный, тяжёлый, с грамотой в руке, зацепился взглядом за Леона. Леон держался отдельно от красных и синих, у боковой стены. Его команда уже разошлась по залу, кто-то ушёл с родителями, кто-то крутился у выхода. Леон остался. Грамоту он держал опущенной вниз, пальцы сжимали край слишком сильно.

Глеб смотрел на него молча. Раньше в таком взгляде у него сразу появлялась готовность к прямому столкновению. Сейчас… даже не знаю, как назвать, но негатива в этом взгляде пацана я не видел. Леон заметил пристальный взгляд Глеба и медленно поднял глаза. Они посмотрели друг на друга через несколько метров пустого зала.

Пашка, конечно, тоже заметил.

— О, сейчас, походу, будет исторический момент, — прошептал пацан.

Глеб сделал шаг к Леону. Красные, естественно, это увидели и сразу притихли. Я не стал его останавливать, продолжил наблюдать за тем, что произойдет дальше.

— Сильно играли, — сказал Глеб, остановившись перед Леоном.

Леон посмотрел на него.

— Вы тоже.

Глеб кивнул и протянул своему извечному сопернику руку. Леон задержался на долю секунды, но всё-таки пожал. Рукопожатие вышло коротким и крепким.

— Завтра поговорим, — сказал Глеб.

— Поговорим, — ответил Леон. — Я это так не оставлю.

Пацан посмотрел на меня. Взгляд был… ну, назовем так — неоднозначный. Там ещё виднелись гордость и злость, но между ними уже затесалось понимание, что Кирилл весь день вёл его совсем не туда, куда обещал. Представляю, какая каша сейчас была в голове у пацана.

— Драка отменяется… — протянул Пашка.

Я уже хотел сказать своим пацанам, чтобы сейчас они расходились по номерам. Но боковым зрением заметил, как у входных дверей актового зала появилась новая группа. Сначала вошёл Кирилл Андреевич. Рядом с ним держался СБэшник, уже очистивший плечо от пыли. А вот за ними вошёл мужчина в форме. Лет сорока, весь такой крепенький, с аккуратно подстриженной бородой. Кирилл указал на меня пальцем, и этот мужик, подойдя ко мне, достал удостоверение и показал.

— Инспектор ПДН, капитан Сорокин, — сказал он. — Роман Михайлович?

— Он самый, — ответил я.

Удостоверение, форма, папка и довольная рожа Кирилла… всё вместе это не предвещало ничего хорошего.

Сорокин убрал удостоверение.

— Поступило заявление о конфликте с сотрудниками и удержании их в подсобном помещении. Указано участие несовершеннолетних воспитанников. Нам нужно получить объяснение.

Мои пацаны после этих слов притихли, начав переглядываться и быстро поняв, что намечается что-то нехорошее. Особенно те, кто участвовал в «удержании».

Кирилл выслушал слова ПДНщика и, воодушевленно расправив плечи, вышел вперед.

— Я предупреждал, Роман Михайлович, — как будто разочарованно сказал он. — Методы имеют последствия.

СБэшник, который наверняка этот цирк и организовал, держался чуть позади. Видно, не до конца вернул себе уверенность.

— Значит, по победе красных вопросов больше нет? — уточнил я.

Кирилл вздрогнул, понятно, что формулировка ему совершенно не нравилась. Ну, я, собственно, для этого ее и сформулировал.

— Сейчас речь не о победе, — жёстко возразил Кирилл.

Олег Дмитриевич тоже оказался тут как тут. Интересно, сам директор-то был в курсе вызова сюда ПДН? Но был или нет — вопрос философский, но как минимум Олег Дмитриевич быстро сориентировался и попытался вернуть себе роль руководителя процесса. Ещё бы, ему позарез нужно было хвататься за поражение, причём разгромное, которое я ему устроил на церемонии вручения грамот.

Однако по следующему его действию я всё-таки понял, что Олег Дмитриевич был в курсе происходящего. Похоже, что у них имелся запасной план. И сейчас они начали его реализовывать.

— Роман Михайлович, — произнёс он, доставая лист из папки. — До выяснения обстоятельств сегодняшнего инцидента и до утреннего административного разбора вы временно отстраняетесь от непосредственного управления группой.

Слова прозвучали неприятно в полупустом зале. Красные стояли рядом, ещё с грамотами в руках. Минуту назад они сияли, фотографировались, спорили про ракурсы и пытались привыкнуть к взрослой похвале. Теперь на глазах у пацанов начался новый виток беспредела, который уже никто не стеснялся показывать.

Директор продолжил, глядя уже в бумагу:

— На период проверки вам запрещается проводить групповые занятия, тренировки, собрания воспитанников, индивидуальные беседы по событиям сегодняшнего дня и давать поручения участникам группы.

Федя стоял у стола рядом с остатками грамот и всё прекрасно слышал, он замер. Понял, похоже, что его имя в этой истории тоже всплывёт. Человек, который сегодня прошел против руководства, теперь на личном опыте узнавал, что за такой подвиг придется отвечать.

Я протянул руку.

— Документ покажите.

Олег Дмитриевич на секунду задержал лист, словно ему хотелось прочитать его вслух ещё раз, торжественнее. Но я озвучил просьбу, и он всё-таки передал мне бумагу. Я взял лист и пробежал по нему глазами. Формулировки были мерзкие, но крепкие. «В целях обеспечения безопасности воспитанников». «До получения объяснений». «С учётом возможного вовлечения несовершеннолетних в конфликтную ситуацию». «Временное ограничение взаимодействия». Всё было составлено аккуратно, так, что комар носа не подточит. И, судя по всему, составлено это было заранее.

Я дочитал и вернул лист директору.

— Принял к сведению.

Пацаны не стали молчать. Пашка взорвался первым.

— Да это бред! — выпалил он. — Роман Михайлович никого не бил!

— Они сами на него полезли! — добавил Глеб.

Даня тоже уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но я пресек его взглядом. Скорее всего, он хотел сказать про то, что может и за отцом смотаться, пока он не уехал. Но нет, сейчас это было совершенно точно ни к чему.

Кирилл же сразу повернул голову к пацанам. Взгляд у него стал внимательным. Вот он, «подарочек» подоспел. Ему только и надо было, чтобы пацаны начали шуметь, спорить, перебивать инспектора и директора. Тогда бумага оживала прямо на глазах, и уже вполне можно было сказать: смотрите, группа заведена, куратор потерял контроль, парни реагируют на него как на командира.

Вот же гад, как ловко сманипулировал тем, что пацаны начали меня защищать и хотели пресечь творившийся беспредел. Ну-у-у… не буду кривить душой, я сразу понял, что так просто Кирилл не сдастся. И вот тебе на — ход. Вполне себе грамотный, в духе этого упыря.

— По комнатам, — сказал я пацанам. — Дальше я сам.

Пацаны зашевелились, но не ушли. Глеб стоял на месте. Он смотрел на Кирилла, сжимая кулаки. Ещё секунда, и Глеб бы рванул к Кириллу. Бить бы, может, и не бил, но вот за грудки точно бы схватил.

— Глеб, — опередил я пацана.

Глеб застыл. Пальцы на грамоте сжались так, что костяшки хрустнули. Он медленно вдохнул полной грудью. Потом опустил взгляд на грамоту, расправил помятый край большим пальцем и отступил.

Кирилл смотрел на него с холодным интересом. Ждал. Но Глеб больше ничего ему не дал.

Сорокин кашлянул, переключая внимание на себя.

— Роман Михайлович, я не утверждаю, что вы виноваты. Заявление есть. Участие несовершеннолетних в ситуации указано. Разберёмся. Сейчас мне нужно получить от вас объяснение, потом от сотрудников. Процедура строго в рамках установленных законом.

— Получите, — подтвердил я. — Только при парнях спектакль не надо устраивать.

— Я спектаклями не занимаюсь, — сухо ответил Сорокин.

У него в уголке рта что-то дрогнуло, но он справился. Понравился мне капитан. Не наш человек, конечно, чужой по функции, зато без дешёвой злобы.

Олег Дмитриевич перевёл взгляд на Федю.

— Фёдор, вы тоже дадите объяснение. Ваше вмешательство в ход мероприятия будет рассмотрено отдельно.

Федя торопливо облизал губы и поежился, будто ему сунули за воротник лёд.

— Я?.. Я просто уточнял список…

— Именно это и поясните письменно, — отрезал директор.

Федя испуганно посмотрел на меня. Я подмигнул ему в ответ — говорить в присутствии директора, Кирилла и инспектора ничего не стал. Главное, чтобы Федя понял — врать не нужно. Сила, как когда-то говорил один известный персонаж, — в правде. И если Федя не будет врать — я его вытащу.

Федя увидел мое подмигивание и чуть кивнул.

— Воспитанники должны разойтись по корпусам, — заговорил Кирилл. — Сейчас же.

— Разойдутся, — сказал я.

Кирилл тут же поднял брови и прошипел, как гадюка.

— Вы уже отстранены от управления группой, Роман Михайлович. И не вам тут теперь указывать!

Умел же он выворачиваться, а! Только что я сам просил пацанов уйти, а Кирилл, видя, что красные на взводе и уходить не хотят, решил снова попытаться раскачать и без того шаткую лодку.

— Я не указываю. Просто прошу пацанов разойтись. Им здесь находиться ни к чему.

Сорокин посмотрел на Кирилла.

— Пусть идут. Мне они сейчас не нужны.

Кирилл сжал губы, понимая, что с инспектором не поспоришь. Процедура — она такая. Забавно: та самая штука, которой он хотел меня придавить, на секунду придавила его самого. Мелочь, но вечер длинный, мелочи тоже сыграют свою роль.

— Красные, — сказал Глеб, — пошли.

Вот это было правильно — Глеб сообразил очень вовремя. Не я дал команду, и это было чертовски важно.

Пацаны один за другим начали разворачиваться и выходить из актового зала.

У дверей Пашка всё-таки оглянулся. Глеб тоже — он смотрел на Кирилла. Потом развернулся и пошёл.

Синие тоже начали расходиться. Леон задержался у прохода и посмотрел на меня. Кирилл резко повернулся к нему.

— Леон, выходи!

Пацан ушёл следом за остальными. Кирилл проводил его взглядом, хмыкнул удовлетворенно.

Зал окончательно опустел. Остались я, директор, Кирилл, СБэшник, Федя и Сорокин.

— Пройдёмте, — с официальной ноткой сказал Сорокин. — Объяснение лучше взять в кабинете.

Я невозмутимо пожал плечами и пошёл к выходу. Федя двинулся рядом.

— Рома, — прошептал он, — это жопа?

Я посмотрел в коридор, в конце которого еще виднелись спины пацанов с грамотами в руках. Победу у них сегодня не забрали, но теперь активно попытались забрать того, кто научил их за неё держаться.

— Жопа, — согласился я. — Неприятно признавать, но да.

Федя сглотнул.

* * *

После объяснения в кабинете у меня осталось странное чувство, будто я побывал в барабане стиралки на режиме «административный отжим».

Капитан Сорокин записал всё слово в слово. СБэшник подтвердил, что дверь была закрыта. Кирилл подтвердил, что его удерживали. Олег Дмитриевич подтвердил, что всё это глубоко тревожит руководство лагеря, хотя руководство тревожило в первую очередь то, что родителям сегодня пришлось увидеть всю реальность при дневном освещении.

Правда, объяснение споткнулось на вопросе — а что это за угрюмый мужик, который какого-то черта оказался за кулисами актового зала. Директор, конечно, клятвенно пообещал инспектору, что разберется. Но я настоял на том, чтобы неидентифицированный персонаж был всё-таки указан в объяснительной.

Федю, кстати, отпустили чуть раньше. Получили все необходимые объяснения. Но без меня: нас допрашивали по очереди.

Сорокин в конце убрал ручку, посмотрел на меня и сказал:

— До завтра конфликт лучше не раскачивать. Воспитанников по возможности не трогать. Я вижу, что группа на вас смотрит. Именно поэтому сейчас любое ваше слово может спровоцировать ситуацию не в вашу пользу.

— Удобно.

— Не спорю.

Сорокин оказался неприятно нормальным. С такими было сложнее. Дурака можно обойти, злодея можно поймать на злости, а вот нормального… его, пожалуй, было сложнее оставить в дураках.

Олег Дмитриевич проводил меня из кабинета почти торжественно. У него опять появилась уверенность под ногами, и директор сразу оперился, проникшись собственной важностью.

— Роман Михайлович, напоминаю, до утреннего разбора вы не проводите собраний, не заходите к воспитанникам для обсуждения сегодняшних событий и не даёте поручений.

— Вы это уже зачитали, — напомнил я.

— Я хочу быть уверен, что вы поняли.

— Понял, конечно. Вы временно отрезали меня от группы и очень гордитесь формулировкой.

Улыбка у него дрогнула.

— Вы сами создали основание.

Директор поджал губы. Кирилл, стоявший рядом у стены, не вмешивался, но явно наслаждался тем, как оказалась перевернута ситуация.

— До завтра, Роман Михайлович, — сказал Кирилл.

— До завтра.

За окнами уже темнело. Лагерь после дневной суеты постепенно затихал.

Коридор длинно тянулся передо мной. Свет ламп ложился на пол жёлтыми прямоугольниками. Я шёл медленно, хотя ноги сами хотели свернуть к красным. Проверить, как они. Сказать пару слов. Собрать их в кучку и разложить завтрашний день по полочкам, чтобы утром никто не подарил Кириллу новый повод.

На бумаге мне это запретили.

Я остановился у окна и посмотрел на тёмный двор. Обычный лагерный вечер. Если смотреть издалека, можно было решить, что здесь действительно отдыхают подростки и психологическая коррекция проходит как надо. Хорошая иллюзия.

Возле лестницы показался Федя. Он шёл обреченно и одновременно пытался слиться со стеной. В руках у него была папка с кучей каких-то документов.

— Рома, — прошептал он, хотя рядом никого не было. — А т-ты куда?

— Да так — гуляю по местам боевой славы.

— К красным?

— По бумаге мне нельзя к красным, ты же это знаешь.

Федя виновато поморщился.

— Меня тоже завтра будут разбирать.

— Будут, — подтвердил я. — Надеюсь, ты не сболтнул лишнего?

Федя попытался улыбнуться, но вышло слабо.

— Что мне говорить завтра? Если они скажут, что я выполнял твоё поручение?

Я понимал, что Федю в кабинете хорошо так обработали. Причем грамотно.

— Ты выполнял поручение провести награждение нормально. Это правда.

— А если на самом деле начнут давить?

— На самом деле завтра утром посмотрим, кто сколько весит. Мы, они и их бумажки.

Федя как-то растерянно хмыкнул. Ему стало не сильно легче. Ну, что было важнее, куратор по-прежнему держался нужного направления.

— Правильной дорогой идёте, товарищ. — Я ободряюще хлопнул его по плечу. — Не дрейфь, прорвемся.

— После всего этого я точно приду к тебе на курсы психологической помощи, — усмехнулся Федя.

Я вышел из административного корпуса. Сразу посмотрел на окна спальни моих пацанов в кампусе. В комнате красных горел свет.

Разрешение у меня формально отобрали — это факт. Вот только пусть засунут разрешение себе в одно место. Своих пацанов я не оставлю.

Я зашел в кампус, поднялся на этаж, где располагалась спальня красных. Дверь была прикрыта, внутри слышались голоса. Я остановился — рука поднялась к ручке. Командир проверяет людей после боя. Нормальная вещь.

Только по тому, что я услышал из-за двери, сегодня им как раз требовалось пройти это при моём отсутствии.

Я убрал руку и остался стоять сбоку от двери, в тени между двумя лампами. Голоса внутри стали различимее.

— Завтра будут спрашивать про подсобку, — говорил Глеб. — И не просто спрашивать. Будут ловить нас на деталях.

Глеб говорил спокойнее обычного. В его голосе появилась сухая деловитость, присущая лидеру.

— Значит, говорим как было, — ответил Рыжий. — Не добавляем лишака.

— А если спросят, кто сказал держать дверь? — спросил Елисей.

Я даже дыхание задержал, ожидая услышать ответ.

— Я скажу, что сам понял, зачем мы стояли, — обозначил Глеб. — Никто меня не заставлял. Я видел, что Романа Михайловича увел какой-то незнакомый тип. Ну и напрягся… не подумал.

— Скажут тогда, что тебя накрутили, — заметил Елисей. — Ну, в смысле Михалыч жути нагнал.

— Пусть говорят, я за себя знаю, — ответил Глеб.

Я стоял за дверью и чувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке. Пацаны всё понимали, и хоть они по возрасту уже не были детьми, а были здоровыми лбами, самостоятельное коллективное решение они принимали впервые на моей памяти.

А потом я услышал шаги, звучавшие со стороны коридора. Тотчас попятился, чтобы скрыться за ближайшим поворотом. За себя я не переживал, но дать лишний козырь в аргументации против моих пацанов — это было совершенно ни к чему.

Шаги приблизились, и я увидел Леона, державшего свою грамоту в руке. Он не видел меня, потому что я успел уйти из его поля зрения.

Леон подошел к двери, постучал.

— Можно? — спросил пацан.

— Заходи, — ответил Глеб.

Леон вошёл. Дверь осталась приоткрыта, и мне было слышно почти всё.

— Я завтра скажу, что проиграл честно, — заговорил Леон.

Ему никто не ответил сразу.

— И скажу, что Кирилл хотел, чтобы я сказал другое. И ещё… я неправильно выбрал.

— В смысле? — спросил Даня.

— В прямом, — ответил Леон. — Я зря ушёл к синим.

Кто-то коротко выдохнул. Кажется, Рыжий.

— Я думал, там сила и порядок. Думал, что Кирилл понимает, как надо выигрывать. А потом понял, что ему нужна не игра…

— И что теперь? — спросил Рыжий.

Леон молчал пару секунд.

— Не знаю. Я не прошу, чтобы вы меня приняли. Я бы на вашем месте тоже не принял.

Пацаны, конечно, уже видели, что Леон говорит не как враг. Но видеть одно, а пустить обратно — совсем другое. Слишком много было между ними злости, старого понта и чужих подначек.

— Правду сказать мало, — сухо ответил Глеб.

— Знаю.

— Тогда с этого и начни.

Леон ответил не сразу.

— Начну.

У меня внутри после этих слов разошлось приятное тепло.

— Раньше чего молчал-то? — спросил Глеб.

Голос у него был почти ровный и невозмутимый, но я-то хорошо знал, сколько там внутри всего…

Леон ответил не сразу. Однако ответ был неожиданным даже для меня.

— Потому что мне нравилось, когда меня считали главным, — честно признался пацан.

В комнате долго молчали. Удивительно, но никто из пацанов даже не засмеялся и не фыркнул какую-нибудь колкость.

— Кирилл говорил, что вы сами себя сожрёте, — продолжил Леон. — Что Роман Михайлович из вас делает стаю. Что Глеб сорвётся, Даня дрогнет. Я сначала думал, он прав. Потом на поле понял, что вы друг за друга горой. А когда он после игры хотел, чтобы я сказал про нечестную победу… стало мерзко. Почему не сказал сразу? Проигрывать неприятно.

— А сейчас почему сказал? — спросил Глеб.

— Сейчас тоже неприятно. Только врать хуже.

Стул снова скрипнул. Кажется, Глеб поднялся. Я почти видел, как он стоит напротив Леона, большой, напряжённый.

— Завтра скажешь это при этих?

— Скажу.

Я снова подошел к двери и посмотрел на свою руку. Она снова оказалась возле ручки. Хотелось войти. Очень хотелось. И сказать, что они всё правильно поняли. Разложить детали. Предупредить про возможные ловушки. Но… нельзя.

И, что гораздо важнее, уже не требовалось.

Пацаны справлялись сами.

Я постоял ещё несколько секунд и убрал руку от ручки. Улыбнулся и пошёл дальше по коридору. Иногда лучший приказ — тот, который уже не надо отдавать.

На лестнице телефон коротко завибрировал. Я достал его, думая, что это Федя снова решил уточнить, с какой стороны лучше заходить в завтрашнюю мясорубку. Но на экране было сообщение от Фатимы.

«Теперь понял, зачем им нужен был повод отрезать тебя от группы?»

Я остановился на площадке между этажами. Телефон снова дрогнул.

«Кириллу плевать на победу синих. Ему нужны Леон и Глеб».

Я перечитал сообщение два раза.

Леон и Глеб. Два сильных подростка, это надо признать, оба в своих отцов. Один привык быть первым и нравиться тем, кто даёт власть. Второй привык давить силой, когда не хватает слов. Идеальные материалы для человека вроде Кирилла. Одного можно приручать превосходством, второго — ломать провокациями.

«Может, наконец, включишь голову, Рома⁈»

Я убрал телефон в карман и посмотрел в сторону коридора. За дверью спальни мои пацаны впервые держали строй сами. А в это время в административном корпусе уже готовили завтрашний разбор. Олег Дмитриевич подбирал формулировки, Леночка наверняка гладила свою папку, набитую до отказа. Кирилл пытался просчитать, где я сорвусь…

Завтра они собирались говорить о моих методах.

Я посмотрел на тёмное окно корпуса и медленно выдохнул. Значит, завтра я начну говорить об их системе. С этими мыслями я и пошёл к себе.

До утра ещё оставалось время, а значит, время оставалось и у них. Кирилл явно был не из тех, кто после неудачи садится в угол и честно переживает поражение. Такие, как он, поражение обычно называют промежуточным этапом.

У своей комнаты я остановился. И вскинул бровь — коврик под дверью лежал не так, как я его оставлял. Мелочь. Но старые привычки на таких мелочах и держатся…

Я достал карту-ключ и медленно положил руку на ручку. Нет, дверь была заперта… но чуйка, будь она неладна, трубила — «ОПАСНОСТЬ». Я приложил карту к замку-считывателю, открыл дверь, и она отворилась практически бесшумно.

В комнате было темно.

Однако я уже понимал, что здесь кто-то есть. Кто именно? А вот сейчас и узнаем.

Я как ни в чем не бывало прошел в комнату, к своему столу, когда дверь за спиной резко захлопнулась.

— Роман Михайлович, — произнёс знакомый голос из угла. — Поговорить надо.