Я нашла эту газету на скамейке в Центральном парке.
Мы провели в городе уже четыре дня. Оба искали подходящую работу – я каждое утро заглядывала в закусочные, где в окне висели объявления о найме. Увы, ни в одном заведении меня брать не хотели. Официальная причина – требуются люди с опытом; на самом деле я просто не умела вести подобные переговоры. Хозяева видели перед собой измученную, голодную, замерзшую девушку, совершенно не готовую к жизни в большом мире.
Два дня назад мы переночевали на центральном вокзале, потом на Пенсильванском и наконец обосновались на большом складе для личных вещей. Идея довольно дикая, однако для нас она выглядела вполне логично. Объявление об услугах складских помещений мы обнаружили на рекламном щите близ Гудзона. На плакате был изображен мужчина, растерянно стоящий посреди груды домашнего барахла – электрогитары, кресла-качалки, элегантных туфель, костюмов и даже бейсбольного мяча с автографом. Поверх шел рекламный лозунг: «Мы к твоим услугам, пока жена не забудет о помаде на воротничке рубашки».
О супружеских изменах мы не имели ни малейшего представления, однако заключенный в лозунге смысл поняли: жена застала мужа в неловкой ситуации и вышибла его из дома. Из остроумной шутки на плакате мы вынесли главное: склады пригодны для временного жилья.
Мы направились по указанному в рекламе адресу, и мужчина по имени Эл разрешил нам заселиться в бокс при двух условиях: во-первых, никому не рассказывать о нашем соглашении, во-вторых – платить каждый месяц по сотне долларов.
Сто долларов! Куча денег… За первый месяц Эл попросил плату вперед. Итак, в тот день, когда я нашла газету, мы с Габриэлем оказались на грани полного истощения наших финансов.
Мне требовалась передышка, однако возвращаться в бокс без Габриэля я не хотела, поэтому побрела в парк.
Когда проходила мимо скамейки, ветерок зашуршал кем-то забытой «Дейли ньюс». Я остановилась, подобрала газету, уселась и стала листать страницы.
Прочла о признанном мошенником Берни Мейдоффе. Следствие пыталось выяснить, можно ли было вскрыть его аферы раньше. Узнала еще об одном человеке – Пэтерсоне, губернаторе Нью-Йорка. Впрочем, слово «губернатор» мне решительно ни о чем не говорило. Так или иначе, Пэтерсон считал, что Нью-Йорк находится на грани величайшего «бюджетного дефицита» в истории. Звучало тревожно, хотя смысл выражения я не поняла.
Через некоторое время я закоченела. Мимо шли люди, уткнувшись подбородками в воротники пальто.
А потом мне в глаза бросился заголовок:
ОДИН ЧЕЛОВЕК ПОГИБ ПРИ ПОЖАРЕ В СЕКТЕ
На долю секунды у меня зародилась абсурдная надежда: может, речь о другом пожаре, о другой секте?
Увы, в заметке рассказывалось именно о нашей коммуне.
«Один человек погиб, второй серьезно пострадал в пожаре, уничтожившем часть имущества закрытой организации, которую некоторые называют сектой.
Пожарные прибыли на место происшествия в 2:33 ночи. Новости о смертельном исходе не разглашались несколько дней в связи с замкнутым характером коммуны, однако официальный представитель властей округа подтвердил, что один человек получил при пожаре травмы, несовместимые с жизнью».
У меня перехватило дыхание.
Заметка в газете сделала воспоминания реальностью. Эмиль умер, и новости ушли в мир. Все же его призрак добрался до Нью-Йорка… Я буквально ощутила ладони Эмиля на своих плечах, почувствовала, как он гладит меня по спине, как ласково сжимает шею.
Переведя взгляд на газету, я продолжила читать.
«Представитель властей сообщает, что погибла двадцатидвухлетняя девушка. Никаких записей о ее личности в актах гражданского состояния в округе нет, и наш источник утверждает: погибшую знали только по имени – как Эдвину».
Но… ведь из корпуса выносили вовсе не ее! Я была полностью уверена – страшная картина навсегда запечатлелась в мозгу. Я ясно видела, как обмякшее тело Эмиля висело на руках матерей. Лишенное красок жизни, неподвижное, мертвое.
Прочитанное противоречило моим воспоминаниям.
Я прочитала заметку еще несколько раз, с одним и тем же результатом. Двадцатидвухлетняя девушка… Знали только по имени – как Эдвину.
Во рту пересохло. Я тщетно попыталась сглотнуть.
Не то чтобы я испытала шок. Шок – это ведь крайняя степень удивления, а я еще тогда отдавала себе отчет: Эдвина вполне могла погибнуть, если была на втором этаже, когда мы заливали кабинет бензином.
Я смирилась с подобным исходом. Возможно, даже на него рассчитывала.
Ожидания оправдались.
Глаза заволокло слезами. Я их стерла, однако набежали новые. А потом поток резко иссяк, зато в горле встал ком. Я сжала в руках газету.
«Организацией много лет руководил Эмиль Бланшар – таинственная фигура, навязавшая своим последователям строгий кодекс молчания. Мистер Бланшар переехал в Штаты из Франции и некоторое время являлся предпринимателем. По имеющимся сведениям, коммуну он создал в 1987 году. Ее участники практически изолированы от общества, лишь сам Бланшар периодически контактирует с внешним миром, договариваясь о поставках и рекламируя свою секту.
“Мы даже не можем толком провести расследование, – сообщил наш источник, попросивший его не упоминать. – Умерла молодая женщина, однако все в коммуне держат язык за зубами. Тех, кто располагает любой информацией, убедительно просим немедленно поделиться ею с властями”».
Я представила себе картину происходящего: к коммуне подъезжает пожарная машина – одна из тех, которые я видела в городе. Люди в защитном снаряжении спешат на помощь Эмилю, пытаются реанимировать Эдвину.
Потом появляется полицейский автомобиль – их я тоже не раз встречала в Нью-Йорке. Из него вылезают копы в форме и начинают «расследование», как это называют во внешнем мире. Я не слишком понимала смысл слова, потому что телевизора у нас с Габриэлем не было.
Эмиль предупреждал воспитанников о подобных сценариях. Еще в детстве мы слышали от него, что в коммуну могут нагрянуть посторонние. Он предупреждал: нам нельзя с ними говорить, нельзя ничего показывать. Проводил учения, и у каждого из нас имелась на такой случай четкая задача.
Эмиль…
Значит, он жив. Он до сих пор в этом мире. Оправился от последствий, пережил и пожар, и уничтожение своего кабинета. Наверняка за ним ухаживают матери – лечат, заботятся.
Эти трудолюбивые, жестокие, до безрассудства смелые женщины справились. Ворвались в горящее здание и спасли своего главного мужчину. Сделали то, чему их учили.
И никто не скажет полиции ни слова. Тут у меня никаких сомнений не было.
Я вернулась в наш бокс.
Узнав о судьбе Эдвины, сама захотела умереть. Знаю, все знаю. Я много раз представляла, как ей настанет конец, желала Эдвине смерти, и все равно… Как лучше свести счеты с жизнью? Прыгнуть в ледяной Гудзон? Встать перед несущимся навстречу автобусом? В Нью-Йорке возможностей покончить с собой хоть отбавляй.
Я долго ждала, когда появится Габриэль, и наконец дверь бокса со скрипом открылась.
– Привет, Фрида. Я сегодня ходил по разным стройкам, как мы договаривались, и…
– Смотри сюда, – перебила его я и не узнала собственный голос.
Сунула ему газету, но он поднял покрытые то ли грязью, то ли сажей руки.
– Возьми, – настаивала я.
Габриэль повиновался, и я затаила дыхание. Его глаза бегали по полосе. В какой-то момент изумленно расширились – ага, дошел до строчек об Эдвине.
– Что… как это? – прошептал он.
С момента побега мы с ним ни разу не говорили об Эмиле.
Я молча забрала газету.
Габриэль медленно опустился на пол и запустил грязные руки в волосы.
– Мы ведь не знали… – наконец пробормотал он.
Ты, может, и не знал, хотя почему – это вопрос. Информация у нас была одна и та же.
Видимо, мысли Габриэля текли в том же направлении, и он быстро перестроился.
– Вспомни, как она с тобой поступила.
– Это не то же самое.
– Да, конечно, и все же не могу забыть.
Он снова схватил газету, перечитал заметку и вздохнул:
– Нет, такое не забывается, Фрида.
– Во всем виноват Эмиль.
– Они были заодно.
Мне хотелось кричать, хотелось вбить ему в голову: ты-то тут при чем? События месячной давности ни к кому, кроме меня, отношения не имеют!
Габриэль никогда не смог бы понять, что я неразрывно связана с Эдвиной. Связана смутным, темным инстинктом. Я ее ненавидела и в то же время понимала: мы обе делаем то, чего хочет от нас Эмиль. Не только мы – все девушки и женщины коммуны.
Было совсем несложно себя убедить, что на месте Эдвины я проявила бы себя иначе. Что я способна провести черту. Что я отказалась бы силой удерживать другую девушку в его постели.
Увы, глубинное знание опровергало эти домыслы.
Как бы виновата ни была передо мной Эдвина, что бы она ни сделала – стоило Эмилю приказать, и я поступила бы точно так же.