Лишь через много лет я осознала, чем заканчиваются подобные истории.
Ну, для тех, кто вырос в тех же мирах, что и я. В мирах, в центре которых находится мужчина, давший жизнь новой вселенной своим присутствием, идеями и желаниями.
Одного не могла понять: почему он ждал, пока нам не исполнится восемнадцать?
Собственно, что я тогда вообще знала…
Наступил декабрь. Летом я окончила школу, и теперь мое время безраздельно принадлежало Эмилю. По утрам мы вместе работали, днем я вела уроки, потом готовила пищу. Раз в месяц в коммуну приходили люди, подумывающие к нам присоединиться, и мы проводили для них ознакомительные сессии. Детей в этот аспект деятельности нашего сообщества не посвящали: Эмиль не хотел, чтобы они приближались к представителям внешнего мира. Его пугала возможность откровенных разговоров – это я уже потом разобралась. А я, став почти взрослой, открыла для себя незнакомый ритуал. Мы общались с посетителями в перестроенной часовне, потом угощали их в столовой кофе и домашней выпечкой.
Другие девочки (я все еще воспринимала нас как девочек) присматривали за детьми, но для меня Эмиль сделал исключение. Я даже не говорила ему, что не хочу, – он сам почувствовал. Опять же, я носила звание избранной, а потому не занималась тем, к чему не имела охоты.
До сих пор стыжусь, что вела в коммуне уроки и полностью принимала мир Эмиля, а самые нелюбимые задания перекладывала на других.
Не такой мне хотелось стать.
Все произошло быстро. Мне исполнилось восемнадцать, и несколько часов жизнь текла как обычно. С утра я встретилась с Эмилем в кабинете, вычитала материал для блога, который он вел на недавно запущенном сайте, пообедала, провела урок. На ужин у нас были жареный пастернак, а после ужина я пошла спать.
Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо.
Эдвина?
– Пошли со мной, – шепнула она, как десять лет назад.
Мы направились к корпусу, где жил и работал Эмиль.
Я прекрасно знала его царство; у меня имелись условные ключи. Помнила, какое окно в кабинете открывается легко, а какое заклинивает. Могла по памяти перечислить названия всех книг в том порядке, в котором они стояли на полках.
Очутившись в здании, я уверенно направилась к кабинету.
Должно быть, новый тест. Вероятно, в восемнадцать лет все его проходят. Так сказать, второй шанс.
Сделав пару шагов, я заметила, что Эдвина пошла в другую сторону.
– Ты куда? – зашептала она, встав у подножия лестницы, ведущей к спальне Эмиля. – Нам наверх.
Поднявшись по ступенькам, я вошла в узкий коридор. Никогда здесь не была. Эдвина остановилась у одной из дверей. Стучать не стала, просто открыла и…
Внутри, в темноте, нас ждал Эмиль.
До сих пор помню, что тогда произошло.
Кровать стояла как-то странно – посередине комнаты. Собственно, я никогда не видела личных спален, только общежития, и все равно подобное расположение показалось мне неправильным.
Эмиль был немногословен. Случившееся в ту ночь он представил как своего рода таинство, хотя назвал процесс иначе.
Как же он сказал?
Закрыв глаза и отключив все чувства, я способна вновь услышать его объяснение.
Говорил он слегка дрожащим голосом, как будто поперхнулся.
Апогей, вот как он выразился. Высший итог многолетней преданности делу.
Простыни были грубыми, шершавыми. Прикосновение к ним напомнило о матерях в прачечной, склонившихся над чанами с мыльной водой, о раскрасневшихся от горячего пара щеках, о звуке, с которым скребли белье о стиральные доски.
Его руки… Нет, рук я не помню. Помню шуршание простыней, когда он переместился на кровати и медленно, но решительно потянул меня к себе.
Понимать я ничего не понимала, однако тело откуда-то знало, что с ним делают.
Эмиль возвышался надо мной черной тенью, придавив меня к матрасу. Мне он представлялся не человеком, а некой смесью хаотичных движений, хриплых звуков и жадных пальцев.
Сперва он дышал медленно и размеренно, потом мне стало больно, и вдруг действо ускорилось.
Я пыталась вырваться, я извивалась. Шептала про себя: «Из-ви-вать-ся, из-ви-вать-ся», будто заклинание, способное помочь. Казалось очень важным мысленно представить правильное написание этого слова, и тогда дурной сон закончится.
Извиваться как червь, думала я.
Помню, вдруг стало ужасно холодно и я соскочила с кровати. Говорил ли что-то Эмиль? У меня не отложилось в памяти. Может, и молчал. Возможно, пытался затащить меня обратно, хотя тут он мог не волноваться: передо мной возникла Эдвина. Похоже, все это время она стояла в углу спальни, однако я ее не видела, пока она не преградила мне путь к спасению.
Эдвина повела меня обратно к Эмилю. О ее роли я не забыла. Когда процесс начался заново, она по-прежнему была в спальне. Можно сказать, сидела в первом ряду.
Я снова попыталась выскользнуть, однако Эдвина оставалась начеку и крепко схватила меня за лодыжки. Четко помню и никогда не забуду, как она меня держала, пока не завершился «апогей».
Тогда я потеряла часть души – она навсегда осталась в том дне. В каком-то смысле я так больше и не вернулась к себе, так и не высвободилась из хватки Эдвины, хотя технически все закончилось.
Передо мной мелькают вспышки воспоминаний: белая спина Эмиля, севшего на край кровати, закрывающаяся дверь, когда мы с Эдвиной вышли в коридор. По-моему, Эмиль даже не проводил меня взглядом. Землю на улице подморозило, а я забыла башмаки в спальне. Возвращаться не стала, так и пошла в общежитие в одних носках.
Когда легла в постель, поняла, что не чувствую ног.
Я вообще ничего не чувствовала.
Самое ужасное, что жизнь продолжалась как ни в чем не бывало, кипела за окном общежития – ухали совы, тихо шагали олени, в кустах шуршали еноты.
Поднялось солнце.
Я, как обычно, заступила на утреннюю смену в кабинете. При свете дня Эмиль вновь стал обычным Эмилем. Он приветствовал меня, выдвинул мне стул и дал задание.
Я вновь принялась вычитывать его идиотские брошюрки и разбирать чертовы книжки.
Эмиль все время маячил рядом, совершая до боли знакомые обычные движения. У меня все падало из рук, болели плечи, ноги, боль вдруг возникала в сотне разных мест – словно тревожно звонили маленькие колокольчики.
На обеде я разыскала Саймона. Самой показалось странным – именно Саймона, а не Габриэля. Но мне требовалось кое-что выяснить.
– Есть вопрос, – коротко сказала я.
Он поднял голову от тарелки с супом.
– Валяй.
– Не здесь.
Возможно, Саймон понял, о чем пойдет разговор.
– Встретимся под вязом, – шепнул он. – Постарайся пораньше.
Ночью я тихо выбралась из кровати, и ноги сами привели меня к старому дереву. Было холодно, на улицу никто носа высунуть не смел, и вяз был в нашем полном распоряжении.
– Что ты хотел тогда рассказать Луизе об Эмиле?
Саймон пожевал губами.
– Выкладывай! – велела я.
Он вздохнул и посмотрел в сторону.
– Тебе очень надо знать?
Похоже, мне без тебя все известно, хотела сказать я, однако слова застряли в горле.
Саймон набрал воздуха и заговорил:
– Эмиль… Он спит с девочками.
Ну да.
Я интуитивно понимала, что была не единственной, кто угодил в его постель. Налаженный процесс, система… Их с Эдвиной действия казались многократно отрепетированными.
– Давно он это практикует?
– С самого начала, – пожал плечами Саймон.
Разумеется…
Произошедшее со мной не было чем-то необычным, не противоречило созданному им в каком-то смысле нормальному миру. В том-то и дело… Для того Эмиль его и создал.
Я задумалась о других девочках, которые шли по ленте конвейера, словно те цыплята в видеоролике. Он внушал нам, что мы – угроза для мира и его следует от нас защищать. Какая там угроза… Мы были нежными цыплятками, взращенными и воспитанными с определенной целью, пребывающими в полном неведении, пока нас не извлекут из ограниченного мирка и не предоставят судьбе.
У меня имелось довольно много вопросов, у Саймона, похоже, были ответы.
Кто еще знает? Да все в курсе. Все взрослые, все матери. Тем не менее никто ничего не предпринимает. Разве это правильно? Конечно, неправильно. Но Эмиль всегда дожидается, пока девочке не исполнится восемнадцать, и этот факт его в какой-то мере оправдывает. Во всяком случае, таковы были смутные представления Саймона о допустимости творящегося в коммуне. Как часто происходит… ритуал? Точно сказать нельзя, Эмиль берет то одну, то другую из достигших совершеннолетия. В общем, довольно регулярно.
Я так и не решилась задать последний вопрос.
Выходит, Эмиль был… отцом? Отцом некоторых детей в коммуне или даже всех без исключения?
С того дня прошло много лет, случилась тьма событий, и наконец я наткнулась на чрезвычайно подробную статью в одном журнале, где упоминалось, что Эмиль сделал вазэктомию. Кстати, в той же статье рассказывалось, откуда взялся тест о курице или рыбе.
– Откуда тебе все это известно? – спросила я.
Саймон лишь пожал плечами. Ясно, рассказал кто-то из девчонок, и, конечно, он не скажет, кто именно.
Я подумала об Эдвине, пробирающейся в женское общежитие и по очереди вытаскивающей девочек из постелей. Иногда одну, а иногда сразу нескольких. Впрочем, в последнем случае она, вероятно, просто хотела встретиться с подружками. А вот когда уходила с одной – тут уж все очевидно: Эдвина выполняла спецзадание, вела кандидатку к Эмилю.
Мы с Саймоном разошлись по общежитиям. Мир подо мной покачнулся. Я села на кровать, подтянув колени к груди и обхватив их руками.
Об этой ипостаси Эмиля – о человеке, спящем со своими воспитанницами, человеке, выработавшем систему, – я ничего не знала. Значит, он дожидался, пока мы не войдем в возраст, после чего решал, что у него развязаны руки. Эмиль пользовался нами в свое удовольствие, он словно клеймил нас каленым железом. Похоть заставила его создать конвейер.
Я ему верила…
Эмиль был могущественным, но милым. Чего стоил один только незапертый кабинет…
Ложь, все ложь, маскарадная маска.
Чистый наш, славный Эмиль, лучший из людей, хранящий долларовую купюру с отпечатком губ. Заблудший ангел, лишь раз поддавшийся искушению.
Образ оказался фальшивкой.
Я его просто выдумала.
На следующее утро, встав на заре, я отправилась в кабинет Эмиля.
Собственно, все эти годы другого выбора и не было – здесь все подчинялись его правилам, его желаниям.
Около семи Эмиль сделал кое-что неожиданное – прекрасно помню тот момент.
Он положил свою чертову руку мне на плечо. Беспечно, властно, не задумываясь.
Господи, как мерзко…
– Чуть не забыл, – подмигнул он и сжал пальцами мое запястье.
Срезал с меня белый браслет, и тот упал на пол – грязная, обмахрившаяся, никому не нужная веревочка.
– Вот, получи.
Эмиль достал из кармана другой браслет. На этот раз синий и не такой узкий, как старый. Он ничем особенным не отличался – их носили все совершеннолетние. Габриэль свой получил полгода назад.
– Не шевелись, – попросил Эмиль и завязал браслет тройным узелком.
Много позже я купалась в Атлантическом океане и вдруг почувствовала, как что-то обмоталось вокруг лодыжки. Чертова водоросль! Я снова вспомнила кабинет Эмиля и проклятый браслет на запястье.
Предполагалось, что он имеет большое значение. Привилегия, знак успеха.
Эмиль отпустил мою руку и посмотрел в глаза. Лицо у него было взволнованное; он явно ждал приличествующих случаю слов.
– Спасибо, – пробормотала я и в ту самую секунду решилась.
Вечером мы с Габриэлем дежурили по столовой. Закончив прибираться, я шепнула:
– Можем сегодня встретиться?
– Конечно, – кивнул он.
Ночью мы устроились под красным дубом, раскинувшим над нашими головами голые ветви. Температура была серьезно ниже нуля, и я надела поверх ночной рубашки потрепанный свитер, а поверх него – тонкое пальтишко. Не забыла и о штанах, да еще накинула на себя одеяло, однако мороз словно не заметил моих попыток, мигом пробравшись под одежду.
Мы прижались друг к другу – так казалось теплее. От наших ртов в воздух поднимались туманные облачка. Я ощущала на щеке теплое дыхание брата, чувствовала, как мягко поднимается и опускается его грудь.
Я рассказала ему, что произошло. Не уверена, что нашла правильные слова – существуют ли они вообще? Описала все как умела, а когда закончила, Габриэль жалко сморщился.
– Не могу больше здесь оставаться, – сказала я.
Произнесла вслух то, что назрело в душе, и заявление сразу показалось основательно продуманным. Во всяком случае, создалась иллюзия выбора.
Габриэль слегка отодвинулся, и меня прохватило холодом.
– Да, – согласился он, – не можешь.
Сказал еще, что ему очень жаль, спросил, как я себя чувствую, и наконец обрушился с гневными словами на Эдвину.
Я лишь махнула рукой – сейчас не до того.
– Одной мне уйти не удастся.
Между нами повисло молчание, и я словно воспарила в воздух, застряла между небом и землей, превратилась в капельки редкой ледяной измороси, стала тихим, едва ощутимым дуновением ветерка.
Габриэль тяжело сглотнул и провел рукой по волосам.
– Не удастся, – эхом повторил он, глянув в темное небо, и перевел взгляд на меня.
Мы снова были в Тайном месте, вдвоем в непроницаемой тьме.
– Ты не хочешь уходить, – полувопросительно произнесла я.
Габриэль помотал головой.
– Все довольно сложно.
У меня в груди образовалась черная дыра. Видимо, я потеряю брата. Столько лет, столько любви…
– Хотя нет, – вдруг нарушил тишину Габриэль, и его голос обрел неожиданную твердость. – Забудь, что я сказал. Ничего сложного.
Господи, какое облегчение!
Габриэль только что дал мне понять: поступок Эмиля в его глазах не имеет оправдания.
– Но мы не можем просто встать и уйти, – продолжил он. – Мы ведь не позволим ему выйти сухим из воды? Если молча сбежим, он и не подумает остановиться. В коммуне ничего не изменится.
Ого…
– По-твоему, мы должны что-то предпринять?
Габриэль кивнул.
– Что предлагаешь?
– Пока не знаю, – покачал головой он.
Во внешнем мире Габриэль всегда был ведомым, следовал за мной, а я тащила его то туда, то сюда. Теперь все стало иначе: я задавала вопросы, а он принимал решения.
Мне новый расклад не слишком нравился – я будто снова что-то потеряла.
– Я подумаю. То есть мы вместе что-нибудь придумаем, – завершила разговор я.
План родился быстро.