Двадцать минут. Ровно столько мы решили первый раз провести во внешнем мире.
– Но как мы выберемся? – спросила я.
Габриэль прикрыл рот брошюрой. Мы с ним снова сидели в импровизированном упаковочном цехе, где он и начал когда-то разговор о побеге с территории.
– Просто выйдем, и все.
Я его не поняла. Говорил Габриэль терпеливо, словно и сам когда-то впадал по этому поводу в затруднение, но давно нашел способ.
– Вокруг коммуны нет забора, – наконец объяснил он. – Ни замков, ни засовов. Просто берешь и выходишь.
Оставалось только выбрать подходящий момент, и мы решили дождаться выходных, когда матери устроят большую стирку. Эмиль обычно сидел в своем кабинете или собирал на совещание трех-четырех самых приближенных женщин. В коммуне наступало затишье – прекрасная возможность, которая появлялась каждую субботу.
Мы встретились на следующий день за общими душевыми. В середине дня туда никто не заходил.
Габриэль молча приподнял бровь. Готова?
Я кивнула. Девочки были заняты хозяйственными хлопотами, и я спокойно извлекла из тайника в матрасе украденные у Эмиля деньги.
– Ну, пошли, – шепнул Габриэль.
Мы двинулись вперед. Вот и весь побег – всего лишь следовало немного пройти спокойным шагом. Не надо было ни бежать, ни красться – главное, выглядеть как ни в чем не бывало и вести себя естественно.
Мы пересекли границу мира Эмиля и ступили на короткий отрезок дороги без тротуара. Просто две полосы асфальта и деревья с кустами по обочинам.
Вскоре мы добрались до развилки.
– Саймон сказал повернуть здесь налево, а потом направо, – подал голос Габриэль.
Так мы и сделали.
Тень Эмиля мерещилась за каждым поворотом. Я боялась поднять глаза – вдруг увижу его фигуру? Представляла, как он на нас посмотрит: как на бессовестных предателей. Каждый порыв ветра в лицо навевал мысли о пытающейся вернуть беглецов крепкой руке Эмиля, каждая травинка, щекочущая ногу, – сомкнувшимися на лодыжке карающими пальцами матери.
Интересно, сколько уже прошло времени?
Я была уверена, что наши внутренние часы точно отмерят двадцать минут. В конце концов, мы ведь всегда жили по строгому расписанию. На каждое задание отводился определенный срок: полчаса на упаковку брошюр, сорок минут на уборку в столовой. Но за пределами коммуны время двигалось иначе.
Я часто задышала. Как же понять, когда пройдет двадцать минут? Вдруг мы будем отсутствовать слишком долго? Черт, вдруг мы заблудимся?
– Эй, – как можно более невозмутимо окликнула я Габриэля. – Сколько мы уже с тобой ходим?
Никакой паники у него мой вопрос не вызвал. Он остановился и вытащил что-то из кармана.
Хм, секундомер?
– Где ты его взял?
– У физкультурника, – пожал плечами Габриэль.
Эмиль держал в коммуне секундомеры для занятий спортом, по ним ориентировался и при учебных тревогах. Однажды, объяснял он, к нам могут нагрянуть люди в униформе, и, если такое случится, у каждого из нас будет особое задание. Матерям надлежало уничтожить документы, отцам – убрать в надежное место припасы. Детям всего лишь вменялось в обязанность держать комнаты в чистоте. Мы должны были производить впечатление здоровых и сытых ребят. Нам следовало занять места под боком у матерей – как будто в коммуне идет нормальная семейная жизнь. Будто мы выросли с родителями, выросли в любви.
Естественно, секундомеры воспитанникам брать с собой не разрешалось. Дорогая техника. Их нужно было сдавать после занятий – аккуратно укладывать в специальную картонную коробочку.
– Ты спер секундомер?
Габриэль игриво цокнул языком и двинулся дальше, ускорив шаг. Мне пришлось бежать за ним трусцой.
– Может, у тебя имелись другие идеи? – насмешливо спросил он.
Что ж, понятно: Габриэль пошел на риск ради нас обоих, а я пыталась его упрекнуть.
– Похоже, пришли, – вдруг заявил он.
Перед нами появилось нечто ранее невиданное: центр маленького городка. Вокруг возвышались здания, для которых в нашем языке не было подходящих слов. Кофейня, минимаркет, библиотека, кондитерская.
Мы остановились на тротуаре – двое детей в серых (когда-то кремовых) застиранных рубашках, с выцветшими браслетами Эмиля на запястьях.
Кофейня оказалась совсем маленькой: выпечка в витрине, черно-белая плитка на полу, столик с двумя стульями. Единственная посетительница, высокая черноволосая женщина с зеленой кожаной сумочкой на плече, взяла с прилавка бумажный стаканчик с кофе. Она открыла дверь, и нам в нос ударил аромат кофейных зерен и чего-то сладкого – такой же висел в коммуне, когда матери занимались выпечкой, – и еще множество других незнакомых, но приятных запахов.
Вокруг жил своей жизнью внешний мир.
Нам хотелось его исследовать, но мы понятия не имели, с чего начать. Все тут было внове – и деревья, и улицы, и листва, и газоны. Никто здесь не знал об Эмиле – а может, обитатели города просто не желали иметь с ним ничего общего.
Так или иначе, для нас эти люди были инопланетянами.
– Что теперь будем делать? – растерянно спросила я.
Габриэль снова достал секундомер.
– Теперь будем возвращаться, – хмыкнул он.
Другой мир был прямо перед нами – и в то же время страшно далеко. Вспышкой мелькнули новые возможности, зеленая листва и иное небо – синее, необъятное. Несколько глотков чужого воздуха, от которого кружится голова, несколько минут плечом к плечу на тротуаре перед кофейней… Минуты блаженного забытья и нарушения величайшего табу.
– Пошли, – подтолкнул меня Габриэль, сунув секундомер в карман.
– Сколько времени у нас осталось?
– Без разницы, пойдем.
Он взял меня за руку и дернул вперед.
– Габриэль, скажи!
Он лишь ускорил шаг.
– Погоди!
Я припустила за ним. Ясно дело, мы задержались – слишком долго искали центр города и провели несколько лишних минут перед витриной кофейни.
Я бежала так быстро, что уже не чувствовала ног. В груди горело, но я упорно размахивала руками, толкая свое тело к коммуне. Ступни стали тяжелыми, словно камни, икры сводило.
Как только мир Эмиля показался в зоне видимости, Габриэль пошел медленнее.
– Успели? – задыхаясь, спросила я.
Он глянул на секундомер, расслабился и шумно выдохнул.
– У нас еще одна минута.
Мы вернулись – двое детей, за которыми гнался страх, два волчонка, сбежавшие от стаи.
Каждый день на рассвете я приходила в кабинет Эмиля и мы садились за его стол, достаточно большой, чтобы за ним свободно поместились два человека.
Золотое, теплое, светлое время. Священное время.
В кабинете меня всегда ждала работа.
Ничего особенно сложного, однако она требовала пристального внимания. Распечатать документы, разложить брошюры по стопкам. Порой Эмиль вытаскивал из полок книги и заставлял меня зачитывать вслух некоторые абзацы. Через пару недель попросил проверить за ним рукопись.
– Вы предлагаете, чтобы я вычитала… за вами?
– Да. И мне хотелось бы знать, что ты думаешь.
Еще никого и никогда не интересовали мои мысли.
Я напряглась, обнаружив первую опечатку. Рассказывать Эмилю о допущенных им ошибках – занятие не из приятных. Возможно, это новый тест? Вдруг надо притвориться, что не заметила неточность?
С другой стороны, у Эмиля явно была определенная цель. Наверное, он желал понять, готова ли я говорить с ним откровенно.
– Вот, – пробормотала я, указывая на лишнюю «н» в слове «планета». – Это ведь неправильно?
Эмиль бросил взгляд на страницу через мое плечо и нахмурился.
Так и знала…
– Цепкий у тебя глаз, – похвалил он. – Спасибо!
Я растрогалась – как любезен этот могущественный человек!
На следующий день Эмиль положил передо мной папку.
– Открой ее.
Страницы пестрели цифрами и таблицами.
– Бухгалтерский учет, – пояснил он. – Можешь скрыжить цифры?
Я ответила утвердительно, хотя на тот момент не понимала, что значит «скрыжить».
Впрочем, разобралась довольно быстро. Цифры сами вели меня в нужном направлении. Задача оказалась несложной. В каждой строке или столбце следовало выполнить определенное действие – обычно сложение или вычитание – и убедиться, что итог верный. Если итог не шел, я приклеивала в этом месте липкую бумажку (флажок, как ее называл Эмиль) и предлагала свой вариант.
Сверка бухгалтерских данных стала моим любимым заданием. Цифрам не было никакого дела до сложных моральных проблем, они не ждали от тебя рефлексий или самоконтроля. Они либо верны, либо нет. Предельно ясный процесс – с таким я раньше не сталкивалась.
Пока мы работали – какое наслаждение говорить «мы»! – Эмиль не умолкал ни на минуту. Рассказывал о своих поездках, о людях, с которыми встречался, о своем понимании человеческого разума.
Многого от аудитории из единственного человека он не требовал – просто сидеть и слушать. Иногда кивать. Он – солнце, я – подсолнух.
– Посмотри-ка сюда, – говорил Эмиль, вытаскивал книгу и находил в ней определенную страницу.
Порой он впадал в необычное возбуждение и тогда не дозволял мне читать – делал это сам. Откашлявшись, зачитывал предложение за предложением. Протягивая руку к книжной полке, другую клал мне на плечо.
Эмиль не был ни мистиком, ни целителем – никогда не претендовал на то, что в его руках заключена особая сила.
Зато ее чувствовала я – от него словно исходили разряды. Он обладал совершенно сверхъестественными способностями.
Каждое утро мы трудились до завтрака. «Пойдем в столовую», – предлагал он, и мы вместе выходили из кабинета.
Народ все подмечал.
Я внезапно стала особенной. На занятиях всегда находилось удобное место, к которому меня вежливо пропускали. Даже матери на какое-то время перестали изводить придирками. Никто больше мною не командовал – мол, работай усерднее, шевелись, держи спину прямо.
Я отвыкла их побаиваться.
Конечно, мне завидовали. Девочки шептались в темных углах спальни. Она считает себя не такой, как все… Однажды ночью у меня украли ветхое одеяло, и все клялись, что понятия не имеют, куда оно делось. Когда рядом не было взрослых, и даже при них, мне могли исподтишка дать подножку. Кто-то поставил на моем свитере кляксу синими чернилами.
Предводительницей недоброжелателей стала Эдвина. В ее глазах горел огонь веры – куда более жаркий, чем у всех остальных. Она вылезала из кожи вон, однако Эмиль выбрал меня. Не ее.
Меня…
В душе Эдвины царила тьма. Ходила она, втянув голову в плечи, тяжелым твердым шагом. В девятнадцать лет особой перспективы у нее уже не было, и моего положения она добиться вряд ли смогла бы. Еще несколько годков – и станет одной из бесчисленных матерей коммуны.
Когда-то я завидовала вере Эдвины, которая пронизывала каждую частичку ее тела, придавая ей гордую осанку, уверенный взгляд и заставляя высоко держать голову.
Теперь я ее жалела.
Я плевать хотела на эти мелкие дрязги. Свойство ограниченной территории… Впервые в жизни у меня появилось нечто, чему можно было завидовать.
Зависть девчонок служила мне короной, ношей, достойной маленького солдата Эмиля.
Некоторое время Эмиль помалкивал о пропавших деньгах. Ничего не говорил ни мне, ни, насколько я знала, кому-то еще.
Однажды вечером, через несколько недель после начала наших с ним утренних занятий, я шла за Эдвиной и ее подружками из душевых к спальному корпусу, и вдруг тишину нарушил страшный шум, вспугнувший девочек, словно стадо оленей.
Эмиль держал за руку одну из матерей. Ворот ее платья был расстегнут, обнажая плечо.
– Это не я! – кричала мать.
– Не лги!
Эмиль дернул ее за руку.
– Ты совершила кражу, – твердо сказал он. – Поверить не могу…
Мать тихонько заскулила, и Эмиль заглянул ей в глаза.
– Что ты собиралась делать с деньгами? Неужели надеялась выйти сухой из воды?
– Это не я… – сквозь слезы повторила мать. – Клянусь! Не знаю, куда они делись, понятия не имею!
Эмиль покачал головой и, уныло опустив плечи, словно разочаровался во всем мире, перешел практически на шепот, хотя каждое его слово ранило, как острый нож.
– Ты мне отвратительна… – выплюнул он матери в лицо.
Итак, мать была наказана за мой проступок.
Наши с ней глаза встретились.
Мои голые ноги овевал вечерний ветерок, в груди бушевала зимняя буря, а мозг покрылся ледяной коркой. В тот момент я ощутила себя не девочкой, а обрушившимся на коммуну стихийным бедствием.
Эмиль проследил за взглядом матери и впился глазами в нашу группу девочек в ночных рубашках, с распущенными волосами и каплями воды на щеках после умывания.
Я вспыхнула, когда Эмиль явно выделил меня из кучки.
Затем он прищурился и выпрямился. Извиняться за бурную сцену не стал – все же ситуация была сложной, а мы – малолетними воспитанницами.
На следующий день наказанная мать появилась на завтраке. Как села, так ни разу и не подняла головы от подноса, лишь вяло подносила ложку с кашей к пересохшим губам. Фиолетовые синяки на ее руке – в месте, которое сжимали пальцы Эмиля, – я заметила уже потом, когда мать встала из-за стола.
В сумеречном утреннем свете ее кожа казалась тонкой и морщинистой, словно смятая папиросная бумага. Правый глаз заплыл, а под бровью расцвел яркий кровоподтек.
Эмиль не просил нас хранить молчание о том случае. Не было необходимости.
Что бы мы ни видели, мы так и так не стали бы болтать об этом. Даже думать не захотели бы.