Это сейчас борода ровно ничего собой не означает. Борода и борода. Кто-то бреется, кто-то нет – всего и делов-то. А ведь борода была когда-то весьма значимым культурным кодом, никак не меньше.

Лишь в конце восьмидесятых появились почвеннические коннотации бородатости. А в шестидесятые годы она была знаком вольнолюбия, западничества, модернизма. Конечно же, Хемингуэй. Но и Фидель Кастро, который поначалу воспринимался публикой с воодушевлением, как вполне романтическая фигура, как альтернатива нашим скучным вождям в галстуках и шляпах. А позже была все-таки революция. Модные и прогрессивные профессии ассоциировались с бородатостью – физики, геологи. Классический образ художника, мученика кисти и резца, тоже был малопредставим без бороды. Ретрограды всех мастей испытывали по отношению к бородачам какую-то классовую неприязнь. Начальник тогдашнего радио и телевидения товарищ Лапин не пускал бородатых людей в эфир. Мужчины с бородами, как и женщины в брюках, были практически вне закона. Со временем к бородатым как-то привыкли, и врагами стали волосатые. Я в 70–80-е годы был и тем и другим. Документы на улице у меня проверяли в среднем по три раза в день. Но я забегаю вперед, ибо каждая борода имеет свою историю, и моя – не исключение.

В ранней юности я страстно мечтал о бороде, но она плохо росла. Вот я и брился. Когда же я начал бриться? Кажется, уже после окончания школы. Во всяком случае, это было ровно тогда, когда папе подарили на день рождения электробритву с плавающими ножами, а мне он передал свой старый “Харьков”. Ох, это был тот еще “Харьков”. Он кусался, как собака, и щипался, как разгневанный гусь. Но это все ерунда, потому что однажды я побрился в парикмахерской.

Было это вот как. Весенним днем 73-го года я вспомнил, что вечером приглашен на день рождения к барышне, которую… Не важно. В общем, к ней мне не хотелось являться небритым. И я пошел в парикмахерскую. Вошел, сел в кресло, жду. Из-за перегородки появляется девочка лет шестнадцати, не больше. Спрашивает: “Как стричь?” – “Никак, – говорю, – не стричь. Мне бы побриться”. Смотрю, девочка заметно бледнеет. Я начинаю что-то понимать, мне бы бежать оттуда без оглядки, а я сижу в кресле как загипнотизированный. “Ну что же, давай, брей”, – слышу я властный женский голос из-за той же перегородки. И появляется, что-то дожевывая, пожилая мастерица. “Давай, тебя же учили”.

Ужас. Я попал к практикантке, для которой бритье было явно не самым сильным местом. “А может, вы побреете”, – безвольно мямлю я, обращаясь к наставнице. “Ничего, пусть бреет. Давай, Марина”. Марина обреченно кивает и начинает взбивать мыло в стаканчике. Долго, мучительно долго взбивает она пену, явно тянет время. Да и мне уже хочется, чтобы она взбивала эту пену всегда. “Хватит, достаточно”, – безжалостно говорит наставница. Потом несчастная Марина бесконечно долго мылит мою уже готовую ко всему физиономию. (“Хватит, достаточно”.) Марина дрожащей рукой берет опасную (то есть в самом прямом значении этого слова) бритву и подносит к моему подбородку. (“Ну, давай, смелее”.) Я зажмуриваю глаза, и меня немедленно режут. Кровь, йод, присыпка. “Ну кто же так делает? Дай-ка бритву. Вот так, понятно? Ну, давай”. Марина дает. Кровь, йод, присыпка. “Бестолочь! Смотри, как надо. Дай-ка сюда. Поняла? Теперь давай сама”. Кровь, йод, присыпка, пластырь.

В общем, каким-то чудом я все же остался в живых, но, в каком виде я явился в гости, можно не описывать. В хорошем виде.

Несколько ближайших дней бриться я не мог. А в какой-то из дней понял, что то, что выросло за это время, является не слишком роскошной, но все же бородой. С тех пор я не брился никогда и никакими бритвами – ни опасной, ни безопасной, ни электрической, ни какой другой. Зато незадачливую, чуть не зарезавшую меня Марину я не забыл. Интересно, помнит ли меня она? Думаю, вряд ли.