Диспетчер неотложной помощи не дождалась окончания вызова с ребенком, у которого Нестеров выявил менингококковую инфекцию. Коммуникатор крякнул, и на экране высветился вызов: «Мужчина. 79 лет. Упал». Когда Василий Васильевич вышел из кабинета педиатра, Татьяна с усмешкой показала экранчик доктору.

– Вот, поедем поднимать.

Нестеров посмотрел на телефонный номер, нажал кнопку вызова. Трубку долго не снимали, наконец щелкнуло, и дребезжащий голос произнес:

– Кто там?

– Это врач неотложной помощи. Что у вас случилось?

– Я упал! – Дед тормозил, пауза после вопроса была длинная.

– Не можете встать?

– Не могу, на мне буфет лежит!

– Понятно, – сказал Нестеров, отключаясь. – Поехали. Дед под буфетом.

– Там соседей нет? – спросила Таня. – Это вообще нормально, на такие вызовы неотложку посылать? Может, МЧС?

– Кому дали, тот и едет. Чего теперь рядить? Приедем – разберемся.

Они сели в машину, показали водителю маршрут.

Тот, не вчитываясь и не спрашивая, что случилось, развернул газель и выкатил ее за больничные ворота.

Татьяна свернулась в кресле калачиком и спрятала нос в меховой воротник куртки. В машине было тепло, но стало грустно. Сашка далеко, поступает в академию, обещал звонить и просил не звонить ему. Что там с ним? Как он?

Она помнила его как фельдшера скорой помощи и, несмотря уже на полгода замужества, никак не могла привыкнуть к пониманию, что он еще и военный человек, хоть и в отставке. Он ничего ей не рассказывал об армии. Не скрывал, но сказал, что ей не стоит это знать. Пусть он для нее навсегда остается медиком.

А почему не звонить ему? Он не объяснил. Она все-таки иногда набирала и, прослушав автоответчик: «Сожалею, что не могу вам ответить, перезвоню, как появится свободное время», получала через несколько часов эсэмэску:

«Милая моя Танечка! Я сейчас целыми днями на лекциях и занятиях, телефоном пользоваться не могу. Прости, как смогу – позвоню. Целую. Саша!»

Дверь заперта. Нестеров звонил, но услышал только слабое:

– Я не могу подойти! Ломайте дверь!

– Вот ведь беда какая, – вздохнул доктор и позвонил соседям. Все-таки уже вечер, кто-нибудь должен быть дома.

На площадке никто не открыл дверь.

– Ломайте! – неслось из квартиры.

– Да как ее сломаешь? Она железная!

Нестеров набрал 001 и сообщил диспетчеру, что он – врач неотложки, что больной лежит один в квартире и нужно вскрывать дверь. Диспетчер потребовала сообщить все данные врача, наряд вызова, адрес и сказала, что сейчас пришлет полицию и бригаду спасателей.

Татьяна маялась на площадке, то присаживаясь на подоконник, то нарезая круги по периметру и пересчитывая шаги, а Нестеров присел на медицинский ящик. Спасателей ждали с полчаса, но первыми прибыли полицейские, они звонили в дверь и общались с пострадавшим, выясняя его фамилию, имя, отчество.

Голос старика доносился все глуше, и, наконец, он перестал отзываться. Поднялись спасатели с болгаркой и пошли по квартирам с огромным удлинителем на барабане в поисках электророзетки, нашли, в три минуты взрезали замок, и… первыми вошли полицейские, за ними – спасатели и неотложка.

Как говорил герой фильма «Ликвидация», картина маслом:

В прихожей, между дверями в комнату и кухню под старинным резным буфетом из красного дерева лежал седой старичок.

Буфет рухнул, целиком придавив ему правую ногу. Одного взгляда на это чудовищный шедевр мебельного искусства конца девятнадцатого века хватало, чтоб понять: даже без посуды и вещей этот монстр весит под двести килограммов и что там с ногой теперь – одному Богу известно.

Спасатели и полиция рванулись поднимать буфет, однако Нестеров громко сказал:

– Погодите! Не трогайте! – удивленные эмчэ-эсовцы и полиция послушались и отошли. Один из них проговорил:

– Верно, я забыл!

А Нестеров, присев рядом с дедом, посмотрел ему в глаза, померил давление, резюмировал: «Низкое» и повернулся к Тане:

– Дай мне марлечку с нашатырем, он в обмороке. – Дождавшись, когда старик откроет слезящиеся глаза, доктор спросил: – Дед! Скажите, когда буфет упал?

Дед заплакал.

– Я не помню, вчера или позавчера. Телефон найти не мог, я не помню, – повторил он. – Ногу не чувствую! Вот сегодня нашел трубку в кармане, позвонил, только 103 номер помню.

Нестеров полез в ящик и извлек оттуда жгут. Перемотал бедро и сказал спасателям:

– Теперь можно поднимать, а то без почек останется. И скорую сейчас вызовем.

Татьяна поняла намек и принялась дозваниваться до скорой. Когда диспетчер сняла трубку, передала коммуникатор доктору.

– Танюш, надо капельницу наладить с глюкозой и аскорбинкой. – Нестеров вздохнул. – Везет нам с тобой, что ни вызов – шедевр идиотизма…

Спасатели крутились вокруг входной двери, надо было что-то придумать с замком.

Полицейские пытались выяснить у деда, которого перенесли на кушетку, есть ли родня. Как оказалось – нет никого.

– Это пока живой, нету, – негромко сказал кто-то из спасателей, – а как дуба даст, сразу найдутся!

– Дед! – скандировал один из полицейских. – Кто за тобой ухаживает?

– Соцработница ходит, – прошептал старик, – два раза в неделю.

– Когда была?

– Не помню.

– Ну, по логике, – подсчитал Нестеров, – если два дня, то ее не было не меньше суток. Сколько он под буфетом пролежал, уже не важно – больше двух часов, значит, краш-синдром есть на сто процентов.

Татьяна уже вызвала бригаду скорой.

– Дед! – сказал Нестеров, наклонившись. – Сейчас скорая помощь приедет, отвезет в больницу. С ногой надо разобраться! Сломана или нет? Понимаете?

Татьяна, натянув стерильные перчатки, поставила внутривенный катетер и подключила капельницу. Она успела сбегать в машину и принести кардиограф.

Пострадавшего бригаде скорой нужно сдать по возможности обследованным и осмотренным. Она нашла паспорт старика, переписала его в карту и отдала ее врачу.

Полиция ушла, оставив одного участкового офицера, спасатели размышляли, как бы восстановить замок или вообще организовать возможность запереть квартиру, когда деда увезут. Вызвали кого-то со сварочным аппаратом.

Бригада скорой прибыла минут через десять.

Татьяна как раз закончила снимать ЭКГ.

Два фельдшера с водителем, поздоровались. Они сразу принесли волокушу и попросили никого не уходить, обращаясь в основном к спасателям и участковому. Но, оценив комплекцию старичка, махнули рукой, мол, справимся.

Нестеров осмотрел пострадавшего старика и особенно ногу. Судя по следам и синякам, буфет пролежал на ней около суток, от черты, которую оставила небольшая столешница, нижняя часть нога была мясного цвета с фиолетово-синюшными, напоминающими трупные, пятнами. Подозрения на краш-синдром, или «синдром длительного сдавления», полностью подтвердились. Фельдшера скорой не спорили.

Один, наклонившись, сказал:

– В больничку поедем?

– Не хочется, – ответил старик, – я б дома остался!

Нестеров замер в изумлении.

– Ребята! Это не обсуждается! Тут ногу нужно… – он сделал пальцами жест, похожий на ножницы. – Берите и везите!

– Мы обязаны спросить, – сказал старший по бригаде. – Вдруг он не хочет?

– Да он не понимает, насколько все серьезно! – врач покраснел от негодования. – Не валяйте дурака!

– Если он не хочет ехать, мы его не повезем! – старший нагнулся к уху деда. – Надо ехать в больницу! Нога очень плохая! Дома не вылечить! – Он повернулся к врачу. – А вы его не обезболивали?

– У нас нет нужных препаратов, – мрачно сказал Нестеров, – баралгин мы ему ввели в вену. Ребята, дед неадекватен, он около суток пролежал под буфетом, если не отвезете – его смерть на вашей совести будет. Я приеду на подстанцию и подам рапорт дежурному смены в оперотделе.

– Не надо нас пугать, – сказал фельдшер, – мы действуем по инструкции, если не хочет, заставить не можем!

Нестеров повернулся к участковому, тот стоял неподалеку с безучастным видом.

– Полицейский! Я как врач ставлю больному старческую деменцию, он не ориентирован во времени и пространстве, энцефалопатия тут очевидна, он не может отвечать за свои действия! В карте это отображу. Больной в очень тяжелом состоянии, и если ему не оказать хирургическую помощь – он умрет в ближайшие три-четыре дня от острой почечной недостаточности.

– Да он и так помрет, – сказал второй фельдшер. – Думаете, перенесет операцию?

– А вот это уже не ваше дело, – разозлился Нестеров, – дед неадекватен, его заявления ничего не стоят.

– Отвезем, – сказал старший по бригаде, – нам пофигу, лишь бы в машине не отошел. Капельничку поставили – и хорошо. На пленке что?

– Синусовая тахикардия, – ответил Нестеров, – сто три в минуту, давление девяносто на пятьдесят. Отнести в машину поможем.

– Сами управимся, – сказал второй фельдшер скорой, – дед легкий, наверное, голодный. В больничке накормят. Если до ужина успеем, то и ложку найдут и кружку.

– Какую ложку? – сказал Нестеров. – Его на экстренную возьмут. Давайте, ребята, если вам помощь не нужна, мы поедем.

Татьяна не вмешивалась в перепалку с фельдшерами скорой, это была бригада с другой подстанции.

Сама она находилась в каком-то двояком состоянии, с одной стороны, по инструкции отказ от госпитализации подразумевал простые действия: взять подпись, оставить вызов другой бригаде через два часа, если пациент вдруг дозреет до осознания, что без больницы никак. Но другой половинкой ума она понимала, что за эти два часа в организме деда начнутся необратимые изменения и его уже не спасет никакая операция. У него и сейчас-то шансов все меньше остается, но пока они еще есть. Жгут – ненадежное спасение. Нестеров поднял со стола ящик, махнул карточкой Татьяне: «Пойдем!» Они вышли и спустились к машине, на лестнице встретили женщину с пакетами, та удивленно смотрела на разрезанную дверь. Увидев бригаду неотложки, спросила:

– А что случилось?

– А вы кто? – поинтересовался доктор.

– Я из собеса, – ответила женщина, – соцработник. Вот, продукты принесла.

– Ваш подопечный, похоже, вчера умудрился уронить на себя буфет, – объяснил Нестеров, – и около суток пролежал придавленный. Пока телефон не нашел в кармане. Видно, он еще и без сознания был какое-то время. Пришлось дверь вскрывать.

– Что ж теперь делать-то? – запричитала женщина. – Замок-то испортили! Как же без замка теперь?

– Вы идите в квартиру, деда сейчас повезут в больницу, а вы поговорите со спасателями, они подскажут, как вам быть с дверью.

Из машины Татьяна набрала номер диспетчера.

– Мы закончили!

– Это хорошо, – сказала диспетчер, – есть еще вызов. Чего-то вы долго!

– Спасателей ждали и полицию. Они ведь не «скорая», им спешить незачем! – вставил «пять копеек» Нестеров, услыхав реплику диспетчера насчет «долго».

Татьяна вспоминала вызов, на который они ездили на прошлых сутках. «Женщина 84 года, жар». Приехали на адрес, а там из-под двери дым валит. Оказалось, не жар, а пожар! Бабку вытащили живую. Дыма наглоталась. Так у нее вся комната была завалена хламом с помойки. Какие-то пакеты, бумага, тряпки рваные. Нестеров, сдавая угоревшую старушку, сказал:

– Вот это крайняя форма синдрома Плюшкина.

– А такой разве есть? – усомнилась Татьяна.

– Официально, может, и нет, но как-то эту дикую страсть захламлять свое жилье психиатры называют. Гоголь описал ее очень хорошо. Наверное, есть. Тебе ведь приходилось с этим встречаться? Каждый день практически?

Таня кивнула. Это правда. Еще на практике они с Сашей частенько приезжали к старикам, в квартирах которых повсюду лежали какие-то коробки, пакеты, перевязанные кипы журналов, газет и книг, чемоданы, сумки или огромные клетчатые «челночные» баулы, и все это покрыто сантиметровым слоем пыли. Ерофеев не мог сдержаться и частенько подкалывал обитателей: «Недавно переехали?» Некоторые старички понимали и принимали иронию, но иногда отвечали именно в стиле Плюшкина: «Это все нужное!» И вот закономерный финал страсти захламлять жилище – пожар.

Работая с педиатром Ковалевым – доктором Бармалеем, Татьяна однажды услышала от него:

– Больше половины всех причин вызовов скорой помощи – это нарушение правил техники безопасности, глупость и безалаберность. И чаще всего страдают от этого старики и дети.

И каждый месяц, каждое дежурство она убеждалась в справедливости этого заявления.

За месяц работы с доктором Нестеровым на неотложке Татьяна вывела еще один синдром – одиночества. Наверное, ни в одной стране мира нет такого количества одиноких и брошенных стариков, как в России? Но верить в это не хотелось. И особенно стыдно становилось от того, что все это происходит не где-нибудь в глухой деревне на окраине страны, а в самом крупном и совсем не бедном городе – Москве.

К счастью, в машине хранилось оборудование для бригады скорой, дыхательный аппарат с кислородным баллоном.

Нестеров сходил сам и, пока ждали пожарных и бригаду 103, давал угоревшей старушке дышать кислородом. Говорить она не могла, таращила глаза и чего-то невнятно бубнила беззубым ртом.

Василий Васильевич оставил Татьяну с бабушкой, а сам нырнул в клубы дыма, пытаясь определить, где горит и горит ли или только тлеет? К счастью, открытого пламени он не увидел, но в куче тряпья, видимо, оказалась влажная ветошь, которая начала тлеть.

Бабка набрала первый пришедший ей в голову номер, но из-за дефекта речи диспетчер поняла ее иначе – жар. Смешно. Адрес она, наверное, выговаривала на автопилоте или тот уже был в базе и автоматически выскочил на экран компьютера? В общем, это ж чудо… еще бы часочек – и бабульку пришлось бы хоронить раньше, чем ей предопределено природой.

Нестеров набрал в ванной воды в большую кастрюлю и выплеснул ее на кучу тряпок и бумаг. Дым прибило. Доктор кое-как пробрался к окну, раскидывая пакеты и коробки, и открыл его. Клубы дыма повалили наружу. Нестеров почувствовал, что глаза уже дико режет от вони и гари. А еще ведь работать до десяти вечера!

Пожарные приехали очень быстро.

Доктор выбрался из помойной квартиры, оставив дверь открытой, когда по лестнице уже бежали бравые ребята в пожарной робе. Следом поднималась бригада скорой. Бабку забрали, неотложка поехала умываться и проветриваться от гари.

Татьяна, припомнив этот вызов, подумала, что проблема, наверное, неразрешимая. Кому нужны старики, если нет детей? А даже когда и есть, бывало, такие скандалы и дрязги устраивают.

Комментарий специалиста

Краш-синдром, он же «синдром длительного сдавления» приводит к нарушению питания тканей, при этом от прижатия тяжестью (такое случается в завалах при разрушении домов, в машинах при аварии или если нога или рука вдруг окажется прижата чем-то) развивается:

1. Ишемия – голодание тканей с последующим некрозом.

2. Механическое разрушение клеток за счет сдавления, размозжения.

Если при освобождении конечности не перекрыть отток крови из разрушенных тканей – в организм проникнет очень много смертельно опасных токсинов, белков и ферментов из мертвых клеток, по сути это аналоги трупного яда.

Эти вещества в первую очередь убивают почки, затем легкие и печень, а следом за ними погибают мозг и сердце.

Единственный шанс притормозить такое отравление – наложив ВЕНОЗНЫЙ жгут, уменьшить поток крови к сердцу и легким. За час или быстрее нужно доставить больного в хирургию и удалить поврежденную конечность или иссечь ткани и постараться освободить их от накопленных токсинов. Может потребоваться аппарат искусственной почки для очищения крови.

При обнаружении такого пострадавшего ни в коем случае нельзя сразу освобождать его из-под придавливающего предмета. Сперва надо выяснить, как долго он находится в таком положении, и, если больше часа, – наложить жгут (для этого подойдут капроновые чулки или колготки), только после этого освободить и немедленно доставить в хирургию, травматологию или отделение неотложной помощи.

Первая помощь при отравлении угарным газом – это свежий воздух или, лучше, обогащенный кислородом. Соединение СО (оксид углерода) с гемоглобином связывается очень прочно, и когда поражается больше 50% всех эритроцитов – начинается гипоксия и наступает смерть мозга, а затем и вообще смерть.

После выноса угоревшего из очага пожара нужно обеспечить насыщение крови кислородом, обязательная госпитализация. Очищение крови, детоксикация – все это можно сделать только в стационаре.

Лечение в основном заключается в обеспечении кислородом 30–50% в составе воздуха и ожидании, пока наработаются здоровые эритроциты, а отравленные клетки уйдут на переработку в селезенку.

На это может потребоваться несколько суток.