Всегда очень соблазнительно поверить нашим народным песням и сказкам, по ним судить о былых временах. Это можно. Они несомненно несут отпечаток реальности. Главное не утверждать, что слышим мы в них реальность Древней Руси. Почему так?

Чем ярче рифма и понятнее образы в песнях, тем свежее произведение. В Древней Руси рифма была тоже, но строилась она по совершенно иным правилам.

Вспомним, «Слово о полку Игореве», которое относится к XII веку. Там нет привычных нам «кровь-любовь», но есть свой неповторимый ритм. Впрочем, не о рифме речь сейчас, а о женской роли.

Русские отряды там «помчали красных девушек половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие оксамиты»[207], – женщины упоминаются пусть и на первом месте, но в общем перечислении того, что удалось добыть после разгрома войска половецкого. Тут речь идет не о русских женщинах, конечно, но отношение понятно.

В воззвании к князю Всеволоду, наряду с честью, богатством, княжеским престолом города Чернигова называется и «своей милой жены желанной прекрасной Глебовны свычаи и обычаи». Что возводит жену князя несомненно в число уникальных и главных его достоинств.

Жены русские плачут и приговаривают после поражения Игорева полка. Важно отметить, что в своем причитании они называют своих мужей «ладами».

Всеволод Чародей замышляя о престоле Киевском вожделеет о нем, как о девице ему милой.

«На Дунае Ярославны глас ее слышится…» – это, возможно, главное появление женщины в произведении. Не просто упоминание, а предоставление слова. Говорит Ярославна от первого лица. Имеют значения, значит, не только женские мысли, но и женские переживания. Особо стоит обратить внимание, что не просто она переживает, а по мере своих сил, старается помочь супругу. Не просто порывы стать кукушкой и полететь утирать раны, но и заговор ветра, заговор Днепра, заговор Солнца. Упреки сил природы перемежаются с призывами вернуть князя Игоря.

Описание возвращения князя Игоря тоже не лишено женских элементов: его подумывали «опутать красной девицей» половцы, но решили, что не добьются успеха. Появление на родной земле князя сопровождается пением девиц на Дунае и до Киева. Игорь, в свою очередь, первым делом едет ко храму Святой Богородицы Пирогощей.

Таким образом, мы видим, что по крайней мере, во времена написания «Слова о полку Игореве» женщины никак не были ограничены в выражении своих эмоций, переживаний. Их чувства имели значение и для автора произведения. Более того, женщины (жены, девичьи песни) были олицетворением дома, символом Родины. В центре столицы престольного града Киева храм, посвященный Успению Богородице Пирогощи. Важно, что женщине, тоскующей по мужу придано почти сакральное значение; плач Ярославны облегчает путь князя Игоря домой. Возможно, в женщинах люди Древней Руси видели хранительниц неких народных знаний, сопряженных с языческим прошлым, с веданием трав, явлений природы.

Ярославна и сама утверждает, что готова отправиться кукушкой к своему супругу, но если здесь фигурирует поэтическая образность, то Всеслав Чародей в «Слове о Полку Игореве» прямо указывается как способный к превращению в волка и преодолению за ночь больших расстояний. Значит, что чародейство нельзя относить исключительно к женскому элементу. Тем более, что наряду с разного рода знахарками, колдуньями, долгое время на Руси существовали и волхвы, знахари – мужчины.

А что же привычные нам песни народные, которые мы слышали от наших бабушек, слышали на разного рода фестивалях, концертах. Не будем же столь доверчивы. Эти прекрасные песни очень юны в историческом смысле. Песня «Валенки» появилась лишь в начале 20 века. Более того, многие из них вполне авторские, как, например: «Ой, цветет калина в поле у ручья» М. Исаковского[208], «Черный ворон» – переделка песни 19 века «Под ракитой зеленою». «Хасбулат Удалой» А. Н. Аммосова, «Калинка» И. Ларинонова, также из 19 века, «Ой полным полна коробушка» и вовсе из поэмы Н. А. Некрасова «Коробейники».

В качестве исключения можно привести всем известную и популярную песню «Во поле береза стояла», которую мы можем найти еще в сборнике песен Ивана Прача[209] конца XVIII века. Песня сохранила в себе древние русские приговоры «люли-люли»(лioй ли лio ли), что иной раз может восприниматься как отсылка или приывание некоего славянского бога/богини Лели, но скорее всего является песенным искажением церковного слова «Алиллуйя»[210]. Двоякочитаемое «люли-люли» – как языческий заговор и христианский молитвенный возглас походит и на другое неоднозначное понятие в этой песне «березу заломаю», который соотносится с традицией девичьих украшений березовых веточек, происходящего, по всей видимости из языческих времен и оставшийся уже как элемент, относящийся к празднованию Троицы.

Песня эту, при всей ее известности, мало кто знает целиком. А она ведь не проста. Состоит словно из трех двух частей, одной общей частью и двумя отличающимися – сутью ее является контраст между этими частями. Прочтем ее в варианте XVIII века («ліой ли ліо ли» – это то самое «люли-люли»)

Припев (общая часть):

Часть 1

Припев

Часть 2

Что касается выражению женской свободы в этой песни, то она сопряжена здесь с воспоминанием замужней женщины о былых временах, когда она девушкой заламывала березу. Впрочем, сейчас лирическая героиня вольна пойти сделать себе «гудочки», играть на них, на балалаечке также, ну и дальше либо сокрушаться о неудачном браке со «старым» или радоваться браку с «миловым». Нет никакого намека на то, что замуж выходить за старого кто-то заставил, равно как и о возрасте лирической героини. То ли она юна и выдана замуж в неравный брак, либо «старый» эпитет к некогда любимому мужу, постаревшему. Исходя из отношения к мужу и ведет себя женщина в хозяйстве.

История этой песни вне времени, могла появиться в качестве песни и в том же XVIII веке, когда вышел сборник, и гораздо раньше. Но, учитывя ее мелодичную стройность, яркую рифмованность: «погуляю-заломаю», «пруточка-гудочка» и других, следует признать либо ее новизну, либо сильную пересборку, может быть, при сохранении сюжета.

Есть в сборнике Прача и песни, которые непосредственно содержат непонятные восклицания:

Это хороводная песня считается одной из самых древних[211], да и рифма у нее фактически отсутствует, вместо нее ритм, недаром песня указана «хороводной» Представляет собой диалог двух групп людей. Первая группа сеяла просо, а вторая грозит его вытоптать, выпустив коней. Дальше идет торг между группами людей уже за выкуп коней. За деньги коней не продают, ни за сто, ни за тысячу рублей. Сговариваются на то, что будет выдана девица. К девице еще вернемся, а пока разглядим, что за Лада такая фигурирует вместе с Дидом? Не древние ли это боги славянские, а если так, то Лада – славянская богиня?

Как видим, «Ой Дид и Лада», в данном случае не имеют совершенно никакой сюжетной роли, кроме дополнительного ритма при повторе строки, искусственной рифмы.

Значение этой фразы разбирается подробно в работе О. Н. Трубачева[212], где загадочный рефрен не сводится к упоминанию богов, но и не представлен лишенным смысла восклицанием, а является призывом к старшему мужчине «дед-ладо». Помните, как в «Слове о полку Игореве» женщины ласково мужей называли? Мы говорили ранее об этом. Правильно «лады». То есть, это обращение нежное именно к мужчине. Получается, что хоть и написано «Дид и Лада», но изначально все же «дед-ладо», обращение у старшему уважаемому человеку, с кем ведут переговоры.

Таким образом, в песне, даже если и примем ее за древний элемент, не встречаем никаких богинь, но видим как в качестве выкупа фигурирует девица, выдачей которой и решается в итоге спор.

Стоит мысленно нарисовать себе сцену, в которой разворачивается сюжет этой песни, в которой место действия – некое поле, обрабатывает некоторая родовая община, а в качестве сохранения своего урожая жертвует одной из дочерей или же холопок (статус девицы в песне не оговаривается), находящихся в возрасте пригодном для замужества. Согласия девушки не спрашивают, ее предлагают после того, как предложили денег. Подобные рассуждения могут судить об отсутствии свободы девушки на выданье, при этом вовсе не дает суждений о роли женщины в обществе вообще. Более того, возможно, что песня эта использовалась в качестве ритуальной на этапе сватовства, и угроза вытоптать просо носило тогда игровой характер. Но так как нет достоверных сведений о времени появления этой песни, также не представляется возможным судить о том, насколько она передает реальную бытовавшую картину.

Собрание песен Прача[213] при всей его объемности не содержит хронологических сведений, потому рядом с песнями имитирующими или являющимися переложениями древних, находятся те, в которых упоминается «сержант полевой», который в походе «на Шведской границе».

Для представления о жизни женщин на Руси важно вспомнить малоизвестную песню «Князь Роман жену терял», оформленную в сборнике Кирши Данилова[214]. Песня рассказывает о совершенно нетипичном для русского фольклора событии – убийстве мужем своей жены, да еще и сокрытием ее тела.

Некий «князь Роман» пытается скрыть следы убийства супруги, но ее дочери Анне становится известен этот факт и она «Ударилась о сыру землю, Как белая лебедушка скрикнула», после чего стала горевать о своей матери. Является ли этот сюжет отражением печальной участи женщин Древней Руси. Нет. По ряду причин. Первая из них, то что описывается конкретный криминальный случай, который мог иметь место в любом веке, включая и нынешний. Вторая – это то, что сборник, хоть и называется «Древние русские стихотворения…», был собран в XVIII веке молотовым мастером завода Демидовых на Урале[215] и вопрос возраста песен и их сюжетных линий до конца не определен и точно его мог не знать и сам Кирша Данилов.

Вместе с тем, многие произведения нарочито несут в себе отклик на минувшие времена с определенным отношением. В стихотворении «Благословите, братцы, про старину сказать» затронута и женская судьба:

Говорится ли здесь об отношении к женщине в обществе? Нет, опять же, здесь речь о семейных отношениях:

В этом же сборнике приводится и обратная ситуация, где женщины в семье морально давят мужчину, в стихотворении «Дурень»:

Выводы делать можно по этим фольклорным произведениям только если мы говорим о тех веках, в которых были эти песни и стихи зафиксированы. А стилизация под старину – это дань моде той поры. В конце XVIII века стали активно издаваться различного рода песенники, которые несмотря на громкие названия, в том числе, называясь народными, по факту оказывались сборником стихов различного происхождения[217].

А, вообще, могла ли женщина в Древней Руси мужчиной так помыкать? Оказывается, да. И это мы не в фольклоре находим, а в Житии Феодосия Печерского, написанного в XI веке. Очень запоминающееся там действующее лицо – мать Феодосия. В 13 лет юноша остался без отца, его воспитывала мать. Она описывается сильной и крепкой, как мужчина. Эта женщина била сына, всячески ограничивала его свободу. Феодосий бежал в монастырь, так мать отправилась его оттуда забирать. Никто в ответ не принижал ее, не прогонял. С женщиной вели уважительную разъяснительную беседу. И старец преподобный Антоний, и сын ее старались убедить. Удалось. Сильная женщина и сама предпочла отправиться в женский монастырь. То есть, в древнем житии мы более отчетливо видим женский образ, нежели в песнях неопределенного века.

Но это песни. А возникает вопрос, стоит ли воспринимать, например, былины, а равно как и другой фольклорный элемент как отпечаток действительности Древней Руси? Известно, что часть содержания былинных произведений сказители будущих веков уже сами не понимали в полной мере[218] часть повествования или осознавали смутно. Сюжеты со временем переосмысливались и обретали новое современное значение. В результате появлялись и существовали одновременно дублирующие варианты разных времен.

Схожая тенденция происходила и со сказками, с песнями, играми. Достаточно сравнить сборник сказок под редакцией А. Н. Афанасьева и сказки с похожими названиями, публикуемые в 20 веке для советских детей.

Все же мы знаем сказку Репка? Быстренько перечислим всех персонажей: Репка, Дед, Бабка, Внучка, Жучка, Кошка, Собака. Но у Афанасьева в сборнике 19 века мы в этой сказке видим совсем другой набор персонажей. Поначалу все идет как полагается: Дед, Бабка, Внучка, Жучка (правда не на букву «ж», а на «с», ну это частности), а далее начинается сюрприз. Собака призывает не кошку, а … ногу. Нога, свою очередь призывает другую ногу, та третью ногу и так далее. В чем секрет, что это за ноги? Версий много, вы и сами можете придумать свою, но точно никто не знает. Потерялась какая-то смысловая нить. За век буквально потерялась. Что же говорить о волшебстве прошлых эпох. Большую работу проделал Владимир Пропп по разматыванию клубка русских сказок. Но и он не обладал набором тех, что сказывали во времена Ярослава Мудрого или раньше, а работал с современными ему народными сказками, либо отстоящими от него в век-два. Плюс разгадывать их он умел лишь как ученый XX-го века, с широчайшим кругозором. Потому и находил трактовку событий волшебных сказок в традициях различных народов. Вероятно, был и прав, к тому времени наши сказки наверняка впитали в себя и сюжеты иностранные. А наши исконные сказки, искать их очень непросто. Сразу же вспоминаются былины.

Но и тут загвоздка, например, былинный сюжет о Добрыне и Маринке специалисты даже возводили к совсем «недавним» временам, а именно к отражению Событий начала XVII века – Смутного времени[219]. Если так, то воспринимать главную героиню исключительно как представительницу Древней Руси было бы неправильно. Возможно это некий древний образ, сопряженный с представлением о жизни и делах Марины Мнишек[220], в том числе и получивший имя от этого исторического прототипа.

Таким образом, мы понимаем, что обладаем набором русского фольклора, дошедшего до нас через века не в исконном виде, а с несколькими культурными наслоениями, которые оставляли не только народные сказители, но и составлявшие записи этнографы, знакомые и с иностранной литературой.

Поэтому многое уже представляется предметом дискуссий нежели эталоном. Н. А. Цертелев считал[221], что большую часть старинных русских повестей можно отнести ко второй половине XVI века, учитывая их язык, явные анахронизмы и другие признаки.

Но важно тут сделать оговорку. Просьба не воспринимать это как разоблачение русского фольклора – он прекрасен, удивителен и самобытен. Важно просто чувствовать его время, и читать по нему о тех временах, к которым он в большей мере относится. Потому не стоит по привычным нам русским народным сказкам и песням стараться восстановить картину Древней Руси, хотя черпать вдохновение не только можно, но и нужно. Что же передает тогда русский фольклор? Передает нашу историю – богатую, сложную, уникальную, в которой были разные времена, в которой мы соприкасались с разными народами, все это украшало наш фольклор и делало его неповторимым. И пусть он не отражает реальность Древней Руси, лишь несет в себе ее следы, проблески – быть документальным материалом от него и не требуется.