Помните тех самых персов, с которых мы начали эту главу? Тех самых, чьи некогда благородные носы упорно вдавливались в череп заботами селекционеров, пока не родились несчастные “поросята”? Они – живой (и порой тяжело дышащий) памятник мощи нашего “волшебного жезла” – искусственного отбора. Дарвин, цитируя овцеводов, говорил о нем с почти мистическим трепетом. Мы же, заглянув в генетическую кухню, увидели, что этот жезл больше похож на сложный, а порой и опасный инструмент, требующий не только желания сотворить нечто новое, невиданное, но и глубокого понимания и – что куда важнее – ответственности.

Прежде чем брать в руки этот жезл, стоит хорошо подумать и оценить шансы на успех. Коэффициент наследуемости (h²) покажет нам, какая доля изменчивости по признаку, который мы собираемся изменить, обусловлена различиями в ДНК, а какая – разницей в мисках, диванах и жизненных передрягах. Коэффициент наследуемости – это хрустальный шар, который показывает прошлое и предсказывает будущее. Он – детектор прошлого. Высокий h² может указывать на стабилизирующий отбор в недавнем прошлом вида или породы. Низкий h² – это почти всегда след долгого и беспощадного движущего отбора, выметающего генетическое разнообразие. Коэффициент наследуемости предсказывает, насколько легко можно сдвинуть признак в следующем поколении, и предупреждает о застое. Высокий h² дает надежду на быстрый и легкий успех селекции, низкий h² сулит неудачу.

В ХХI веке вооружились полногеномным анализом ассоциаций. Это уже не гадание по h², а высокотехнологичный поиск конкретных “золотых жил” – участков генома, где прячутся аллели, влияющие на нужные нам признаки и опасные для наших котов болезни. Нашли район, ассоциированный с диабетом? Отлично! Теперь можно копать глубже, искать конкретные гены, вскрывать механизмы болезни и создавать тесты. Так начинает строиться предиктивная ветеринария.

Мы научились выявлять шрамы в геноме, которые оставляет интенсивный отбор – “острова гомогенности”. Взгляните на сфинксов: вокруг гена бесшерстности – огромный участок ДНК, идентичный у всех представителей породы. Это эффект автостопа – соседние гены “проехались” на горбу породообразующей мутации, когда селекционеры отбирали лысых котов.

Мы наконец поняли, как аккуратно нужно обращаться с волшебным жезлом селекции, на какие страдания мы можем обречь наших подопечных, беспорядочно им размахивая. Стремление к экстремально приплюснутому носу (персы), гигантским размерам (мейн-куны), расслабленности (рэгдоллы) оборачивается страданиями: затрудненное дыхание, боли в суставах, уязвимость. Это не “побочный эффект” – это расплата за выбранный путь, закрепленная в геноме. Селекция – это не только творчество, но и этика. Выбирая “лучших” для нас, мы обязаны помнить о благе самого животного.

Мы увидели, как человек за несколько десятилетий создал фантастическое разнообразие кошачьих форм и характеров из исходного “дикого типа”. Но чтобы по-настоящему понять мощь отбора, нам нужно увидеть его в действии в оригинальной мастерской – в природе. Нам нужно отправиться в прошлое, на миллионы лет назад, и проследить, как естественный отбор, без всяких выставок и стандартов пород, без нашего вмешательства, но с неумолимой силой выживания и размножения лепил удивительное семейство кошачьих (Felidae).

Как из небольшого, похожего на куницу зверька возникли и грациозный гепард, и могучий тигр, и наш домашний (но не до конца прирученный) котик? Как дрейф генов и бутылочные горлышки формировали геномы львов, рысей и оцелотов? Как мутации, которые мы так тщательно изучали у дворовых котов, помогали диким кошкам выживать в саванне, джунглях или горах?

Следующая глава – это путешествие к истокам. Мы отложим в сторону наши стандарты пород и чипы для генотипирования и вооружимся палеогенетикой, сравнительной анатомией и данными о современном распределении видов. Мы увидим, как законы генетики количественных признаков, которые мы только что разобрали на примере персидских носов и мейн-куновых суставов, работали в грандиозном масштабе времени и пространства, создавая то самое “феерическое разнообразие” диких кошек, которое так восхищало Дарвина и которое легло в основу нашей любви к их домашним потомкам.

Ведь чтобы понять, что мы сделали с кошкой, нужно сначала понять, чем она была – совершенным творением эволюции, хищником, в котором каждая черта, от кончика хвоста до вариаций в гене андрогенного рецептора, была отточена миллионами лет естественного отбора. Пристегнитесь – мы отправляемся в прошлое, к самым корням семейства кошачьих. Готовьтесь встретить не знакомых нам персов-поросят, а грозных саблезубов и проворных прародителей – там, где волшебным жезлом правил не человек, а сама Жизнь.