Но все-таки, казалось Витьку, жизнь, несмотря ни на что, налаживалась. И, пожалуй, сильнее всего укрепляли его в этой уверенности отношения со Светланой. По-прежнему теплые, дружеские. А иногда даже более того…

В процессе перевязки ловкие умелые руки Любимцевой безраздельно властвовали телом Сенчукова, вызывая не только боль, но и сладостную нервную дрожь, от которой, боялся Витек, он может взорваться. Чувствуя это, Светлана приостанавливала перевязку, легонько целовала его в щеки, лоб, гладила по голове и, прижимая к своей груди, шепотом приговаривала: «Успокойся, миленький, тихо, мой хороший…»

Витек затихал, дрожь уходила, и ему казалось, что поразивший его нервный разряд перетекал в Светлану как в некий громоотвод.

Но со временем Витек, осмелев, стал позволять себе «вольности». Когда медсестра освобождала его культи от старых бинтов, он, будто бы в болевом приступе непроизвольно, хватался своей клешней то за бедро ее, а то и за грудь. Светлана не возмущалась и не ругалась, а только с улыбкой грозила Витьку, как шаловливому мальчишечке, пальчиком.

Перевязка заканчивалась, и Витек испытанные от близости Светланы ощущения бережно уносил с собой, чтобы потом, уже в палате, вновь и вновь наслаждаться ими, отрешившись от всего окружающего.

«Как хорошо, что она наша палатная медсестра!» – радовался Витек.

А радовался потому, что во исполнение своих обязанностей Светлана волей-неволей значительное время проводила с ним, самым тяжелым пациентом хирургического отделения. Ее, приводящую в движение коляску Сенчукова, видели то на одном этаже госпиталя, то на другом, возле тех или иных врачебных и процедурных кабинетов, которые требовалось посетить Витьку́. Старую, дышащую на ладан и тяжелую на ходу коляску Любимцева ухитрялась катить удивительно легко и грациозно, а поскольку и походку она имела, что называется, «летящую», то издалека казалось, будто медсестра эту колымагу не толкает впереди себя, а воспаряет над ней.

– Ты, Светушка, прямо живой двигатель Витькиной коляски! – однажды, когда после процедур Любимцева вернула Витька́ на свое койко-место, с улыбкой сказал Говоров.

– Ага, – поддержал Чумичев, – живой и экологически чистый.

– Не, мужики, я не согласен! – возразил Яресько. – Двигатель – это как-то слишком приземленно и грубо. А по мне Светик – трепетная лань. Или даже небесный ангелочек, который одним своим присутствием вливает нам целительный бальзам.

– Ой, братишки, – зарделась Светлана, – скажете тоже! Нашли ангелочка…

Но было заметно, что Светлане очень приятно и лестно слышать в свой адрес похвалы этих прошедших огни и воды героических мужчин, а сейчас ее подопечных.

Витька́ тоже радовало, что так хорошо и тепло говорят о женщине, к которой он неровно дышит, сопалатники. И в то же время было стыдно за себя, что Светлана – «живой мотор» и «ангел» – катает его по госпиталю, как младенца. Но что тут поделаешь?