И уж совершенно поразил Сенчукова студент из Питера Станислав Державец. Проходя мимо, он задержался возле Витька́, какое-то время разглядывал его, потом, кивнув ему, спросил:

– Привет от гаубицы М 777?

Спросил так, словно нисколько не сомневался в правильном ответе.

– Как догадался? – удивился Сенчуков.

– А вот… – хитро улыбнулся совсем молодой на вид парнишка и, протянув Витьку́ руку, представился: – Стас. Станислав Державец. Позывной Философ, если интересно.

Сенчуков назвал себя.

– Я в госпитале совсем недавно, но о тебе уже наслышан. Так что будем знакомы.

– Будем, – сказал Витек и спросил: – А почему такой позывной?

– Да я, Витек, еще не так давно студентом философского факультета в Петербургском университете был. А «за лентой» по ассоциации сам собой и позывной родился.

– А почему тебя в армию призвали? Я слышал, что студентам отсрочка положена.

– Так меня же никто не призывал. Я – доброволец.

Сенчуков с сомнением посмотрел на щуплого очкастого Стаса. Стопроцентный «ботаник» на вид. На настоящего добровольца – как правило, уже заматеревшего крепкого мужика – явно не тянет. Добровольцев Витек успел повидать немало. Державец перехватил его взгляд и вздохнул:

– Я знаю, что на вояку не похож. В добровольцы меня тоже не сразу взяли. Сначала, когда просился, говорили: «Какая война? Через неделю все закончится, сиди дома!» Я и правда боялся, что закончится. А потом подоспела частичная мобилизация, и я решил, что для меня появился шанс попасть на СВО добровольцем. Я купил в кредит дрон и отправился на Донбасс. Был сначала оператором БПЛА, потом в штурмовики перешел.

– Почему ты так на войну-то рвался?

– Видишь ли, Витек… Мне всего двадцать два года, но определенный этап в формировании своей личности я уже прошел, и настала пора восхождения на новый виток развития, а это процесс непростой и даже болезненный. Фридрих Ницше считал, что от человека к сверхчеловеку можно пройти только через путь боли, страдания, стресса. То есть эволюция возможна лишь в неблагоприятных условиях. И я понял, что, если я хочу вырасти как личность, я тоже должен пройти через испытания, в результате которых либо становлюсь сильнее, либо умираю. В древности у славян был обряд, когда мальчик, чтобы стать мужчиной, должен был пройти обряд инициации.

– А что это такое?

– По-нашему говоря, посвящение. Юноше, чтобы стать мужчиной, следовало выдержать испытания, подвергающие его опасности. В том числе и испытание войной. Если юноша покрывал себя воинской славой, он мог считаться мужчиной и становиться в один ряд со взрослыми.

«Жаль, отец не знал об этом обряде, а то бы, наверное, взял бы с собой на войну», – слушая Стаса, подумал Сенчуков, и снова ворохнулась в нем обида.

– Так ты воевать пошел, чтобы развиваться дальше? – спросил Витек.

– Ну, не только, – смутился Державец. – Я ведь еще и за Родину нашу воюю. В первую очередь. А саморазвитие – это уже в процессе.

– Два в одном флаконе! – вырвалось у Витька́. Но Стас не обиделся, засмеялся. А может, просто не показал вида.

– Ты знаешь, Витек, за несколько месяцев «за лентой» я понял, что на войне все взаимосвязано, а она сама – это гигантский плавильный котел, из которого люди выходят другими. И вот что интересно. Когда отправлялся на Донбасс, думал, что буду там «белой вороной», да еще со своей «птичкой». А когда приехал, оказалось, что подобных мне там тоже хватает. Командование дивизии, куда я прибыл в качестве штурмовика, даже экспериментальный отряд образовало для привлечения современных молодых парней – анимешников[4], фанатов высоких технологий и вообще тех, кого принято ругать, что они – потерянное поколение, чересчур увлеченное компьютерными играми, у которого и жизнь виртуальная и которое не приносит обществу никакой пользы. Нас даже «веселыми айтишниками» в дивизии прозвали. Конечно, со стороны командования это был смелый шаг, ведь многие до прихода сюда и автомата в руках не держали. Но пацаны не подвели: работают по факту успешно. Многие награждены…

– Ой, – встрепенулся вдруг Державец, глянув на наручные часы, – мне пора! Извини, Витек, на процедуру опаздываю. Еще увидимся, пока!

И Стас, сильно прихрамывая, заспешил к лифту. Сенчуков проводил его взглядом и тут же услышал прямо над ухом голос неслышно подошедшей Светланы:

– Общаешься? – кивнула она в сторону уходящего Державца.

– Интересный парень! – сказал Витек.

– И геройский! – добавила медсестра. – Награжден орденом Мужества. А сверху и не подумаешь.

Дня через три их пути с Державцом снова пересеклись. На том же самом месте: у окна напротив палаты № 308. Они поздоровались, как давние добрые знакомые. Стас посетовал на то, что больничные процедуры и реабилитация занимают много времени, но, с другой стороны, много его и остается – нечем заполнить. Сенчуков поинтересовался, что у него за ранение. Руки-ноги вроде целы, но хромает сильно.

– Да обычное дело, – сказал Стас. – Дали нашему отряду задание двухкилометровый участок на передке удерживать, пока основные силы не подтянутся. А уже ночь наступила, дождь зарядил – обложной, осенний. Стоим в окопах по колено в жидкой грязи. Холодно, зуб на зуб не попадает. А хохлы палят по нам из чего только можно. Но все равно мы ночь продержались, не пропустили их. А к утру по приказу командования отошли практически без потерь. Всего несколько трехсотых было. И я в их числе.

– И куда тебя ранило?

– Одна пуля в икроножную мышцу угодила, другая, пардон, в ляжку. Но это фигня. Главное, ногу сохранили. Очень я боялся, что ампутируют.

– Стас, а правда, что ты орденом Мужества награжден?

– Есть немного, – скромно потупился Державец.

– За что дали?

– Да там все проще и удачнее вышло. Наша штурмовая группа взяла вэсэушный опорник, а я, так получилось, ворвался туда первым и пару гранат бросил. Хохлы не ожидали. А уж пацаны наши дело довершили. Ну, и неподалеку их БМП «Бредли» стояла. Пока парни опорник зачищали, мы с «Малыхом» броневик тот захватили. Машина эта штатовская нам потом хорошо пригодилась.

– Геройский ты парень! – с плохо скрываемой завистью сказал Сенчуков.

– Не, Витек, я так не считаю. Вот честное тебе слово! Наоборот. Мне кажется, что и орден, которым меня наградили, заслуга не моя, а всей нашей команды «веселых анимешников».

– Ладно, не прибедняйся.

– Нет, правда! Я думал об этом. Сам по себе, без команды я мало что значу. Как отдельно взятая боевая единица я бесполезен: плохо стреляю, плохо бегаю, не очень ориентируюсь на местности… И становлюсь я эффективным только среди боевых товарищей как часть единой команды. Значит, и орден, которым награжден, такой же мой, как и их.

Слушая истории своих собеседников, Сенчуков испытывал неловкость, чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, все они, как и он, были такие же раненые, с ампутированными конечностями, кто больше, кто меньше, контуженые. С другой, между собой, ненароком войной задетым, случайно залетевшим в их дом снарядом покалеченным, и этими ребятами, настоящими бойцами, проливавшими кровь и совершавшими подвиги на полях сражений, он ощущал непреодолимую пропасть. В том-то и дело, что каждый из них пострадал при выполнении важной боевой работы. И даже те, кто стал безруким и безногим в девятнадцать-двадцать лет, были, по разумению Сенчукова, инвалидами настоящими, боевыми, героическими. Не то, что он, которого угораздило оказаться в ненужное время в ненужном месте и пострадавшего по дикой, шальной и нелепой случайности.

До слез становилось обидно Витьку, что, как и этих, зализывающих раны в госпитале, бойцов, искалечило его не в бою, после которого можно было бы честно гордиться своим ранением. И ведь всего каких-то двух-трех лет не хватило ему, чтобы «за лентой» вместе с другими бойцами штурмовать укрепрайоны и захватывать опорные пункты врага. И не отпускала мысль, что лучше бы и честнее было погибнуть ему тогда вместе с бабушкой, мамой и Настеной от этого злосчастного снаряда. И к остро-болезненному ощущению физической неполноценности прибавлялось едко-горькое чувство психологической ущербности, что еще больше усугубляло страдания Сенчукова.

Однажды Витек пожаловался Светлане, как ему плохо от того, что он не был на войне, не делил тяготы окопной жизни с этими ребятами, не рисковал, как они. И неожиданно для себя услышал, что и ее нередко обуревают те же мысли. «Думаю об этом и пытаюсь представить себя на их месте, Витек», – призналась она.