К ужину Витек был умыт, причесан и переодет в ушитую до нужного размера фирменную госпитальную пижаму.

Кормила Витька́ Светлана. Отрезала кусочек котлетки, накалывала вилкой и отправляла ему в рот, потом цепляла ею картофельное пюре и снова в рот, затем заставляла куснуть хлебушка и запить, поднося к губам стакан с чаем. И так раз за разом.

Процедура Сенчукову знакомая. В предыдущих госпиталях его кормили таким же макаром, с ложечки-вилочки, только все больше какие-то безликие, не первой молодости тетки-нянечки. Поначалу Витьку претила такая кормежка, но постепенно стал привыкать, да и не мог (особенно после операций) самостоятельно принимать пищу. Поэтому покорно открывал рот, почти не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Но сегодня его потчевала прекрасная молодая женщина, поразившая его в самое сердце. От нее исходил сложный букет больничных запахов и косметики, который показался Сенчукову слаще всех ароматов на земле. Витек проглатывал очередную порцию котлетки, отправленную медсестрой ему в рот, и ему хотелось от нее самой откусить хотя бы крохотный кусочек. Поэтому впервые, наверное, за многие дни ел он с большим аппетитом, с удовольствием открывая рот навстречу очередному кусочку котлеты из теплых рук Светланы.

А ночью, оказавшись, наконец, в постели, о которой мечтал весь нынешний суетный день, Витек еще долго не мог уснуть, неслышно шепча в разных вариантах имя медсестры: Светлана, Света, Светушка, Светочка, Светик… А еще разные производные от него – Светик-Семицветик, светлячок, светоч… Сенчуков поворачивал ее имя и так, и эдак, чуть ли не на зуб пробовал. Отныне он видел ее лучом света в своем темном царстве. И, отходя ко сну, ощущая ее рядом с собой, убаюкивал: «Спи, моя Светлана…»

Но спал Витек, измотанный перелетом и обустройством на новом месте, почти без снов. Только под утро приснился отец. У него выходной, и в кои-то веки он на целый день свободен от беспокойной горноспасательной службы. Тем более что день этот – суббота, а, стало быть, и у жены выходной, вся семья в сборе, и за обедом можно хлопнуть пару стопок самогонки, закусив разносолами из собственного огорода, и помечтать о настоящем отпускном отдыхе, которого у Сенчуковых давным-давно не было.

Работа на шахте, домашнее хозяйство отнимали у Сенчуковых почти все свободное время. А прикованная к постели бабушка и вовсе связывала их по рукам и ногам. Поэтому отдых где-нибудь на пляжах турецкой Анталии, греческого Родоса или Крита и даже на недалеком от них Черном море Сенчуковым был фактически заказан. О нем можно было только мечтать.

Что Николай Ефимович и делал, слегка захмелев. Правда, мечты его не отличались разнообразием и оригинальностью. Приняв на грудь очередную порцию, Сенчуков-старший начинал обещать детям (жена давно не воспринимала его обещаний всерьез): «Вот расхлебаемся, ребята, чуток с делами-заботами и рванем куда-нибудь к морю, или в столицы наши съездим: Москву посмотрим, Питер…»

Но обещания оставались обещаниями. А отпускные дни главы семейства ограничивались, как правило, собственной усадьбой с огородом, где всегда находилось чем заняться, да выездами на рыбалку с ночевкой, куда Николай Ефимович обычно брал с собой Витька́. Но до прудов, где ловили карася, было недалеко: на своем стареньком «Жигуленке» они добирались за час. Чуть дальше райцентр, где Витьку́ довелось побывать дважды: один раз он получал там паспорт, а другой – приписное свидетельство.

И вот теперь Витек под Москвой. Говорят, от госпиталя до нее примерно столько же, как от их поселка до райцентра. Только, похоже, ему это расстояние уже не преодолеть и столицы не увидеть, – с горечью подумал Витек, просыпаясь, – как, впрочем, если бы и в самой Москве оказался. Нет, не о такой поездке в столицу ему мечталось…