Сенчуков с любопытством обзирал достаточно просторное и светлое помещение с четырьмя специальными больничными койками, расположенными по периметру палаты: две вдоль стены с широким окном, две другие у торцевых стен палаты. Три койки были заняты, четвертая, ближе к входу, пустовала. Возле нее Светлана и остановила коляску.

– Принимайте, братишки, пополнение! Это Витек. Знакомьтесь, а я пойду, постельное белье и пижаму ему принесу.

Все трое с интересом уставились на Сенчукова, а рыжебородый, возрастной уже мужик на стуле возле одной из коек у окна констатировал, имея в виду появление новичка:

– Вот теперь полный комплект.

– Этот надолго, – отсканировав Сенчукова взглядом, уверенно заявил сосед рыжебородого, в противоположность ему жгучий брюнет со смолисто-черной бородкой. А рыжебородый, словно желая окончательно в чем-то убедиться, сказал:

– Значит, твой позывной Витек?

– Да нет у меня никакого позывного. Витя я, Сенчуков. А Витек ко мне с детства прилепилось. Так до сих пор и кличут.

– А тебя разве не с «передка» привезли… такого покалеченного? – удивился рыжебородый.

– Нет, – признался Сенчуков. – Я, правда, просился на войну, но меня не взяли – возрастом не вышел. Семнадцатый год мне, допризывник еще, вот и…

– Тогда где же тебя так… – снова подал голос жгучий брюнет.

Вопросу Сенчуков не удивился. За время, прошедшее после случившегося, ему не раз и не два приходилось рассказывать о своей трагедии. И с каждым разом делать это становилось все тяжелее. Но, обретая опыт госпитального общения, Витек все отчетливей понимал, что здесь не праздное любопытство, а желание раненых и покалеченных понять и почувствовать, что за человек вливается в их специфическую компанию, связанную общей бедой и режимом военной лечебницы, впишется ли он в нее. А, понимая, не обижался, не отмахивался, а честно рассказывал о себе и о том злополучном утре с прилетом шального снаряда американской гаубицы, сделавшего его безнадежным калекой-обрубком и сиротой.

Слушая и глядя на Сенчукова, многим тяжелораненым и ампутированным невольно приходила мысль, что им в сравнении с этим парнишкой еще повезло. Ну, не хватает ноги или руки, ну, там, сразу того и другого, ноги и руки; на худой конец, обе ноги ампутированы, зато руки целы. А тут три конечности по самое не могу. Да и оставшаяся неполноценная. Обрубок, в общем. Не приведи, Господь!

Привычно повторил все, что с ним случилось, Витек и сейчас.

– Н-да, дела… – покачал головой рыжебородый. – Ладно, Витек, давай знакомиться. Я – Говоров Михаил Иваныч. Можно просто Иваныч. Позывной Рыжик.

Опираясь на тумбочку, он поднялся, взял прислоненный к ней костыль и с его помощью направился к Сенчукову. Только сейчас Витек заметил, что мужик лишен правой ноги до колена и левой руки по локоть. Со словами «будем знакомы» Михаил Иванович и протянул Витьку правую руку.

Представились и остальные. Брюнета звали Георгием Яресько (позывной Победоносец), а стриженного «под нуль» белобрысого парня – Евгением Чумичевым (позывной Чума). Оба с «недокомплектом»: у Георгия отсутствовала левая нога выше колена, у Евгения правая.

Вернулась Светлана со стопкой постельного и нательного белья, поверх которого лежала аккуратно сложенная светло-синяя, разлинованная вертикальными узкими белыми полосками пижама. Точно такие были и на сопалатниках Сенчукова.

Медсестра стала заправлять постель, а Михаил Иванович, развернув пижамный комплект, с сомнением разглядывал полосатые штаны.

– Что-то не так, Иваныч? – спросила Светлана.

– Так ведь они, – прикладывая их к своему животу, отозвался тот, – на мужика с целыми ногами рассчитаны. А Витьку-то, пожалуй, длинноваты будут.

Медсестра выхватила штаны, покрутила перед собой.

– Вот дура! – ругнула она себя. – И ведь ни к чему! Ладно, ребята, вы пока обитель свою покажите, помогите парню умыться, нательное надеть, а я побегу – пусть укорачивают да подшивают.

– И левый рукав надо ушить, – подсказал Иваныч, извлекая по ходу из ящичка тумбочки клеенчатый портновский метр. – Давай мерку снимем, чтоб потом не переделывать сызнова.

Сначала он промерил расстояние от середины живота до окончания культей ног, потом предплечье до культи левой руки и протянул бумажку с цифрами медсестре.

– Ой, Иваныч, что бы я без тебя делала! – радостно воскликнула Светлана и выпорхнула из палаты.

– Вот стрекоза! – добродушно усмехнулся Иваныч и повернулся к Сенчукову: – С нами познакомился, теперь – с обителью. Тебе в ней долго жить придется. – И покатил одной рукой коляску Витька по палате, подпирая себя с другого бока костылем. Получалось у него это на сторонний взгляд без особых усилий. Объехав помещение и показав, где и что находится, Иваныч вернул коляску с Витьком на место со словами:

– Милости просим в наш заповедник ампутированных.

– Заповедник?

– Так пациенты, да и сами врачи, госпиталь наш неофициально называют.

– Думаю, не только наш, – сказал Яресько. Недавно по «ящику» информация прошла, что половина наших раненых бойцов подверглась ампутации. Половина! А если учесть, что раскиданы эти ампутированные чуть ли не по всем госпиталям страны, заповедник можно считать всероссийским.

– А почему так много – половина?

– Да война, Витек, нынче такая – в основном минно-артиллерийская. У тебя это тоже не первый госпиталь, и ты, наверное, заметил, что характер ранений преимущественно осколочный. Осколки артиллерийских снарядов, но чаще всего мин. Либо на противопехотную солдат наступит, и в клочья его разнесет, а в лучшем случае руки-ноги оторвет, либо под минометным огнем то же самое с ним случится. Специалисты утверждают, что семьдесят процентов общего числа ранений – это минно-взрывные травмы.

– Еще и «птичек» не забудь! – подсказал Чумичев. – Совсем еще недавно и понятия не имели про какие-то там дроны да беспилотники. А сейчас – грозное оружие!..