К утру налетевший из-за Оки ветер сдул выпавший снег с лесной дороги, очистив ее почти до земли, но при этом сузив сугробами вокруг деревьев. Один из них, в очередной раз взбрыкнув, и задел конь переднего всадника. В снег провалился не глубоко, но ход его тут же замедлился, отчего второй всадник вышел вперед, что, конечно же, не понравилось первому. Пытаясь наверстать, он понукнул коня, прикрикнув, как привык, залихватски. Конь, вздрогнув от боли и его голоса, снова взбрыкнул и встал на дыбы. Всаднику, чтобы остаться в седле, пришлось ухватиться за конскую шею и, давя на нее всем своим телом, шпорами принудить рвануть коня вперед. Тот, взрыхлив сугроб всеми копытами, вырвался из снежного плена и, отмахав с десяток шагов, остановился, покорившись воле седока. Второй всадник уже ожидал своего товарища с видом знатока.

– Маресь, а конь-то у тебя плохой! – воскликнул он звонким по-юношески голосом. Критическим взглядом смерил жеребца от самых копыт до волчьей шапки его всадника и, поцокав языком добавил: – Здоровый, статный, сильный, но дурно выезжен.

– Не хуже твоего, – Маресь взглянул на него неприязненно. – Просто голоса моего испугался. Не привык еще к речи эрзян. Знаешь ведь, наверное, откуда он у меня?

– Знаю, конечно! – Махнул рукой парнишка. – Из добычи, что взяли с побитых руссов. Вы там много коней захватили, но лучших забрали люди Пургаса, а вы с ними даже спорить не стали!

Маресь в этих его словах услышал упрек лично себе и поторопился закончить разговор:

– Киж, ты не забыл, куда мы торопимся? А нет, так чего треплешься попусту? Поехали! Не оставай, – сказал и пустил коня по дороге. Тот поначалу пошел было ровно, но на повороте опять сбился с шага. Маресю пришлось ерзать в седле, выравнивая посадку, досадуя на то, что Киж видел и эту оплошность, и в сотый раз подумав о том, насколько этот конь хуже его Шершня. Но Шершня больше не было, погиб в той битве с руссами. А Маресь даже не понял, как это случилось.

Он бросился помочь своему инязору, видя, что тот проигрывает в схватке с воеводой руссов. Понукнул Шершня, а тот вдруг споткнулся, осев на передние ноги. Маресь подумал, что конь просто оступился, но увидев струю крови из конской шеи, сообразил, что Шершень ранен. Скинув стремена, соскочил с начавшего заваливаться набок скакуна и бегом рванул на помощь инязору. И успел в самый последний момент. Виряс, пропустив удар булавой, покачнулся в седле, выронив саблю. Он был бы добит воеводой руссов, но подбежавший Маресь одним рывком стянул его с лошади и потащил от врага прочь. Далеко не ушел. Конь другого русса задел его, сбив с ног. Но даже и тогда Маресь постарался упасть таким образом, чтобы закрыть собой инязора. Да так и лежал потом, оберегая его от врагов, от их ударов и от копыт их лошадей. До тех пор, пока бой не умчался дальше. К тому времени Виряс стал приходить в сознание. Маресь, убедившись, что инязор в безопасности, поручил его вернувшимся к месту битвы пешцам, сам же бросился к своему Шершню. И сразу же понял, что здесь он опоздал. Скакун его уже не дышал, лежа в луже собственной крови. Уже позднее, когда последние враги сложили оружие, Виряс наконец оклемался настолько, что снова смог разговаривать связно. Сидя в седле, при помощи Пуртая, единственного выжившего из всех его присных, стал уточнять подробности битвы. Узнав, кому он обязан спасением, тут же велел позвать к себе Мареся. Когда тот подошел, поблагодарил за храбрость и немедленно осыпал подарками, в конце пообещав лучшего скакуна из добычи. И обещание сдержал, выбрав из всех трофейных коней «самого большого и сильного».

«И норовистого!» – мысленно добавил сейчас Маресь к похвалам, данным коню инязором. И тут же не на шутку встревожился, как только конь всеми копытами ступил на лед ручья, там и здесь присыпанный снегом. – «Как бы он вот тут не взбрыкнул!» Живо представил, как его конь, поскользнувшись на ходу, падает на лёд, придавив собой всадника. Поежившись от этой картинки, мягко придержал повод коня и, пока ехал через ручей, сидел в седле, не шелохнувшись, и на всякий случай выпростав ноги из стремян. Возможно поэтому все прошло гладко, и Маресь выдохнул с облегчением, едва конские копыта взрыхлили снег на берегу. Но тут же вспомнил, что от ручья совсем недалеко до цели их поездки. Поэтому он остановил коня, дождался слегка поотставшего Кижа и стал напутствовать о том, как и что надлежит делать воину, находящемуся в дальнем дозоре. Вялые возражения парня, дескать, он много раз это слышал, последние два сегодня утром, и вообще, уже дважды стоял в дозоре, Маресь отмел, повысив голос:

– Тогда ты был с кем-то из старших. А сейчас будешь один. Сменят только вечером. До этого тебе не на кого рассчитывать. Поэтому слушай, что я говорю! – И, удовлетворившись смирением Кижа, повторил свои наставления уже в третий раз за сегодня, закончив их такими словами: – И когда продрогнешь, не если, а когда – не забыл еще, где сторожка? Погреешься там! Только огня не разводи, а то дым, ты сам знаешь, издалека видно, да и запах может кто-нибудь учуять…

Убедившись, что Киж все запомнил, как надо, решил поощрить, проявив заботу.

– Ты поснедать с собой что-нибудь взял? – спросил, немного оттаяв голосом

– А как же. Вот! – кивнул в ответ парень и хлопнул по холщовой сумке, притороченной к седлу. – Лепёшки ячменные, да еще и на меду. Теплые совсем. Мать только напекла. – И неожиданно шмыгнул носом. – Раньше она пекла их отцу, когда он… – Киж снова шмыгнул.

Маресь, непонятно отчего смутившись, кхекнув, взглянул на него с сожалением, подумав о том, что этот воин все же слишком мал для таких дел, как дальний дозор. Но выбора не было – не так уж много опытных воинов осталось у инязора Виряса после того сражения. Парнишка тем временем справился с чувствами и спросил чуть-чуть дрогнувшим голосом:

– Ты ведь видел, как он погиб?

Маресь понял, о чем идет речь и призадумался, сделав вид, будто вспоминает. На самом деле он хорошо видел, как отец Кижа сошелся в бою с руссом. Видел, как копье врага, легко миновав щит, вошло под ключицу, застряло в теле и переломилось. Убитый, хлеща кровью, выпал из седла, прямо под копыта вражьих лошадей и это было все, что он сделал в этом сражении. Но Маресь его сыну сказал по-другому:

– Отец твой был очень хорошим воином. И храбро сражался впереди всех. Но врагов было больше…

Последние слова прозвучали с сомнением. Маресь преувеличил численность руссов, но во всем остальном не соврал. В чем и сам уверился, припомнив, как Ероха, как оказалось позднее звали того русса, первым же ударом убил отца Кижа и, выхватив булаву, напал на Виряса, победу над которым одержал очень легко…

– Русы очень сильный и опасный враг! – сказал он в заключение.

– Ах, жаль, меня там не было, – посетовал парнишка, должно быть пропустив последние слова. – Я бы им! Эх, попадись они мне! Ну да ничего, может, скоро свидимся. Вот я им задам!

Маресь был встревожен этими словами:

– Ты парень, того, не горячись! Руссам задаст – великий вояка! Ишь раздухарился. Если ты их здесь увидишь, упаси тебя Масторава, даже не суйся к ним! Сразу скачи прямиком в твердь! Помни, ты здесь не чтобы ратоборствовать, а предупредить род о враге. Понял, или, может быть, повторить тебе еще раз?

Парень торопливо несколько раз кивнул, боясь, что его снова начнут наставлять, чего ему совсем не хотелось, особенно в присутствии воина, которого он сейчас должен сменить.

Тот их поджидал за деревьями и вышел на дорогу, когда они приблизились. Поздоровался с Маресем как со старшим, потом приветливо подмигнул Кижу. Сказал, что с утра на тропе никого и тихим свистом подозвал лошадь. Когда она подбежала, запрыгнул в седло, явно торопясь скорее вернуться в твердь, к теплу очага и домашнему уюту. И Маресь, не единожды стоявший здесь в дозоре, прекрасно его понимал.

– Продрог небось? Поехали! Дома отогреешься, – сказал он дозорному, потом с некоторым сомнением, взглянул на его совсем юного сменщика, но удержался от лишних напутствий и повернул коня к дому.

Киж смотрел им вслед, пока они не скрылись за очередным лесным поворотом. После этого он отвернулся и глянул вокруг себя по сторонам. Не увидел ничего кроме неба, снега, деревьев и дороги, одним концом уводящей к дому, другим куда-то за реку Кудьма и далее, между таких же деревьев как здесь и замерзшим за зиму болотом. И больше ничего.

– И никого, – прошептал Киж, внезапно осознав, что здесь только он, да еще его долг перед родом. – Долг дозорного! – сказал он и поморщился – вспомнился Маресь с его наставлениями.

Киж хорошо знал и без него о том, что и как ему должно делать. Затаиться и смотреть за лесом, что за рекой. Точнее за дорогой вдоль этого леса и, если на ней кто-то появится, немедленно мчать в твердь, даже не выясняя – кто и зачем там появился. От того, как скоро он сообщит своим, может зависеть очень и очень многое.

– Возможно даже и жизнь всего рода! – вспомнил вслух слова Виряса, сказанные ему вчера, и, преисполнившись важностью своего дела, немедленно пообещал себе полностью оправдать высокое доверие, оказанное ему самим инязором, и немедля приступил к обязанностям дозорного. Спрятался в таком месте, где за деревьями его разглядеть было очень трудно, но сам он при этом видел отлично и реку, и лес за рекой, и дорогу за ней же.

Так прождал какое-то время. Потом в седле надоело сидеть, да и зябко вот так, почти без движения. Спешился, решив, что вскочить в седло он всегда успеет. Отвел коня туда, где к стволу осины была привязана торба с овсом. Потом пошел на свое место. Недалеко, шагов с полсотни, поэтому парень почти не согрелся. Только холод прогнал из-под овчины, который очень скоро вернулся, стоило дозорному снова затаиться и простоять сколько-то времени. Ноги при этом озябли так, что Киж перестал чувствовать пальцы. Поэтому он начал ходить туда-сюда, чтобы они хоть немного оттаяли. Помогало мало и Киж вспомнил про сторожку. Там он сможет влезть на топчан, укрыться плотнее медвежьей шкурой, скинуть сапоги и размотать портянку. И рукавицей растереть ступни. Вот тогда ноги точно обретут чувствительность. Хотелось немедленно так все и сделать. Сторожка недалеко и Киж там уже был. В прошлые разы. Но дело было в том, что тогда он в дозоре стоял не один. И пока Киж грелся в сторожке, его напарник бдил на тропе. А кто это будет делать сейчас? Вдруг, стоит ему отвернуться, как на дороге появятся руссы.

«Тогда они приедут сюда раньше, чем я успею вернуться. И что же это будет? Даже если меня не найдут, я все равно не успею предупредить наших. Руссы застанут их врасплох, – у парня даже в груди защемило, как вспомнил о матери и младших братьях. – Что же руссы сотворят с ними, если сумеют захватить твердь? Нет! О таком лучше даже не думать, а оставаться на своем месте и не обращать внимание на холод».

Решил так, и поначалу неплохо получалось. Солнце как раз доползло до полудня, и дозорный решил, что пора пообедать. Ячменные лепешки, испеченные мамой, насытили парня и даже согрели на какое-то время. Но до вечера было еще далеко, мороз нажимал, ноги задубевали все больше, и Киж скоро снова вспомнил про сторожку.

«Надо обогреться, а то ноги обморожу. – Он решился, но останавливал страх перед руссами. – А вдруг они за тем поворотом, или как раз к нему приближаются? Как это узнать? Только посмотреть! Но для этого надо ехать за Кудьму!» Тут он призадумался. Маресь строго-настрого запретил ему даже приближаться к берегу реки. Не говоря уже о том, чтобы ехать за нее. Киж об этом хорошо помнил, но морозец крепчал, опять задул ветер, сделалось еще холоднее, а до вечера было еще далеко.

– Я же тут совсем околею! – сказал он себе, прыгая на одном месте, чтобы опять почувствовать пальцы на ногах. И тут он неожиданно вспомнил о том, что пока находился в седле, ноги мерзли не так сильно. Это и разрешило все его сомнения.

«Может хоть так немного согреюсь!» – С этой мыслью сел на коня. Осмотрелся – вокруг никого, как и прежде.

«Да кого тут бояться? Разве только волков?» – На всякий случай проверил лук за спиной и топорик за поясом – все в порядке и на месте, как и наказал отец, когда дарил ему это оружие. Конь под седлом сильный и резвый и слушается его так же, как прежде отца…

– Да кого мне бояться? – выехав на дорогу, усмехнулся Киж и тут же на всякий случай посмотрел назад. На дороге к дому пустынно по-прежнему, и он убедился в том, что бояться некого.

Снова оглянулся уже за рекой, опять усомнившись – ехать ли дальше. Все же здесь начинались земли Овтая. Его род недавно был разорен руссами. Тут парень вздохнул:

– Что стало с Теяной?

Он увидел ее в тверди Овтая, влюбился и просил отца ее сосватать. Отец рассмеялся, обещал подумать, но думал слишком долго. Руссы опередили. Многих людей убили, а саму твердь сожгли.

«Потом, правда, ушли. Но могут ведь вернуться. Чтобы прийти теперь уже к нам. Маресь и Виряс так и говорили. Так что надо держать ухо востро!»

Поэтому он не стал гнать коня галопом, к тому же на тропе под снегом могло оказаться все что угодно. Сучья и ветки – конь повредит ногу и тогда… О таком тоже лучше не думать.

Конь его трусил мелкой рысью почти до самого поворота. Саженях в двадцати Киж его придержал. Снова сомневался – что за углом, образованным тропой и лесом? Вдруг все войско руссов. Впрочем, он уже знал, что его там нет.

«Войско не способно двигаться так тихо. Будь оно, я бы уже услышал топот копыт и ржание лошадей. Хотя там может быть их передовой дозор – несколько разведчиков. Затаились за поворотом и ждут. А чего ждут? Или кого? – Кижу сделалось тревожно. – А может быть, они уже крадутся через лес. В обход поворота, чтобы проверить, нет ли за ним засады…»

В этот момент у него за спиной в стороне от дороги что-то оглушительно треснуло и со страшным хрустом хлопнулось об землю. Киж вместе с конем подскочил на месте, мгновенно поворотившись в ту сторону. В одной руке держа боевой топор, другой крепко вцепившись в поводья. Готов был встретить все что угодно. Волков, разведчиков, все войско руссов. Увидел только снежную пыль рядом с одной из старых сосен.

«Ветка упала? Но почему? От снега? Но его немного, почти весь уже смахнул ветер. Странно. – Кижу стало жутковато. – Или не от снега? А может быть, это Хозяйка лесов? Может, мне не надо было сюда ехать? – Припомнились страшилки, слышанные в детстве – мол, будешь шалить, Вирява заберет. – Теперь меня пугает, чтобы не ехал дальше. А то с чего бы падать веткам, когда мало снега и совсем нет ветра. Ветра? Ветер!» – Киж только сейчас обнаружил, что ветер, пробиравший его до костей, стих и потому уже почти не холодно.

«Или наоборот? Вирява не пугает, а хочет похвалить за смелость? – От этой мысли стало теплее. – Точно! Хозяйка помогает, и руссы не страшны. Маресь говорит, они враг опасный, ну так и меня учили воинской науке. И учил не кто-нибудь, а сам мой отец. Отомщу за него, когда встречусь с руссами!» – И Киж, преисполнившись храбрости, рысью погнал коня к повороту. Никого не встретив, проехал его и за ним, почти сразу же, остановился.

Отсюда открывался широкий обзор. С одной стороны лес, вдоль которого он ехал, с другой замерзшее болото, за ним кустарник, овраг, снова кустарник, реденький лесок и огнище под пашню. И вот на краю этого огнища фигурка бредущего человека. Не русса, к легкому разочарованию Кижа, который по одежде уже определил, что перед ним эрзянин – воин, судя по мечу в ножнах на боку.

– Свой. Надо помочь, – сказал он коню и, понукнув его, скоро свернул на тропу, что вела вдоль этого огнища.

Человек тоже увидел его и даже как будто поспешил навстречу, хотя было видно, что идет он с трудом, сильно хромая на правую ногу. А потом вовсе остановился, ожидая не спеша подъезжающего всадника. Когда до него осталось десятка два саженей, парень наконец смог рассмотреть его лицо. Точнее, сумел в этом лице, заляпанным грязью и подсохшей кровью, рассмотреть знакомые черты друга своего отца.

– Пуртай?! – воскликнул он от удивления. – Но ты ведь должен быть… – Договаривать не стал, потому что человек, вдруг покачнувшись, упал на колени, и так постояв пару мгновений, вздохнул и ничком рухнул на снег.

Киж, соскочив с коня, подбежал к нему.

– Дядька Пуртай, ты чего?! Ты живой? Не молчи! Подожди. Я сейчас. Я сейчас!

Он стал тормошить лежащего, перевернул его лицом к небу, принялся щупать на шее артерию.

– Живой! – выкрикнул с облегчением. – Так чего лежишь? Поехали домой! Я тебе помогу, только открой глаза!

С большим трудом он смог привести Пуртая в чувство. Тот, открыв глаза, хотел что-то сказать, но Киж не позволил:

– Ты помолчи! Побереги силы. Поможешь тебя в седло посадить. Мне, с таким здоровяком самому не справиться.

Но Пуртай, видно, совсем обессилел и парню пришлось все делать самому. В итоге он сумел заставить коня лечь и взвалить Пуртая поперек его спины. Потом повел коня в поводу по тропе до самой дороги. И лишь там, оказавшись на ровном месте, очень осторожно забрался в седло.

Потом, перед Кудьмой, опять пришлось спешиться. Вел через реку коня под уздцы, следя, чтобы его находка не грохнулась на лед. Уже садясь в седло на правом берегу, вспомнил о своем долге дозорного и тут же поехал по дороге к дому. Торопился доставить Пуртая к Вирясу, чтобы после вернуться на свое место.

Скоро он подъехал к тверди – городищу, обнесенному крепким частоколом. И там почти у самых ворот ему повстречался Маресь в компании трех воинов, одним из которых оказался Казяй, младший сын самого инязора. Все четверо объезжали окрестности, а увидев дозорного, мгновенно повернули коней ему навстречу.

– Что случилось? – заорал Маресь, едва они сблизились саженей на сорок.

– Да вот, Пуртая встретил, – ответил ему Киж.

– Где ты его встретил?! – изумился Маресь.

– Да там, за Кудьмой, возле дороги. Он шел, потом упал, а я увидел и помог. Его надо бы побыстрей к инязору. Он хотел сказать что-то очень важное, несколько раз начинал, но не смог. Силы его оставили.

– А он вообще живой? – спросил один из воинов, и Маресь, подъехав к Кижу вплотную, первым делом пощупал шею Пуртая.

– Да вроде дышит! – выдохнул с облегчением, после чего сразу же спохватился. – Так значит в дозоре сейчас никого?!

Киж виновато пожал плечами, но Маресь не стал ему выговаривать.

– Поезжай туда! – приказал вместо этого одному из воинов. – Постереги, а вечером сменят. Добро?

Воин кивнул, не возражая, и погнал коня по дороге к Кудьме.

– Я хочу с ним! – попросился Казяй, но Маресь от него только отмахнулся:

– Отец твой не велел тебя туда пускать.

– Но я тоже готов…

– Быстро все в твердь! – повысил голос Маресь, и Казяй, насупившись, повиновался.

Поехал в крепость, пропустив всех вперед, но уже в воротах вдруг, насторожился:

– А где дядька Синдяй и двое его присных? – И пояснил, видя удивление на лице дозорного: – Они ведь вчетвером поехали к Пургасу? Ну вот я и спрашиваю, где все остальные?

– Их я не встречал! – пожал плечами Киж и вопросительно глянул на Мареся.

– Да едемте скорей! – Махнул рукой тот, при этом так вздохнул, что в душе Казяя тут же зародилось тяжелое предчувствие. Особенно усилившееся после того как Маресь, оказавшись во дворе тверди, крикнул, чтобы послали кого-то к Вирясу и к его старшему сыну:

– Скажете, что мы привезли Пуртая. Он очень плох, и мы несем его знахарю!

Поднятая им суета не понравилась Казяю: «Вот он разорался – «бегите» да «скажите»! Распереживался из-за Пуртая. А про моего дядю ни слова! А вдруг ему сейчас помощь нужна?!» – И тут же, не сдержавшись, высказал упрек:

– Маресь, да что ты все про Пуртая?! А как же остальные? Еще трое наших? Ты про них забыл?! Так что же не отправляешь людей к ним на помощь?

Маресь в ответ гневно зыркнул глазами:

– Ты уже знаешь, где их искать? Нет? Тогда не верещи, а лучше помогай!

И Казяй, не смея нарушить волю отца, приказавшего быть в попечении Мареся, вместе с Кижем стянул Пуртая с лошади и потащил к покоям знахаря. Впрочем, не перестав думать о Синдяе: «Но что могло случиться с дядей? С одним из лучших воинов эрзя», – размышлял он, укладывая Пуртая на столе. В этом ему помогал тот же Киж, которого Маресь сразу после этого хотел было выставить вон, но не смог. Знахарь одним движением левой брови дал понять, что он против выдворения своего племянника.

Маресь насупился, но промолчал, чему Казяй тут же в душе позлорадствовал: «Так и надо ему, а то ишь как вознесся! Старше нас с Кижем всего лет на пять, а гонору как у вожака воинов».

Тем временем знахарь осмотрел Пуртая и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Ранений серьезных нет.

– Нет?! – с некоторым сомнением удивился Маресь. – А почему же он без сознания?

– Это от усталости и изнеможения.

– Тоже причина! Достойная воина.

– Посмотреть на тебя бы, в его-то года, – криво усмехнулся знахарь, удостоив его очередным мрачным взглядом.

– А сколько ему лет? – задался вопросом Маресь. – Уже за пятьдесят? – предположил он, чем очень удивил Казяя.

– Дядька Пуртай уже такой старый?! – не удержался тот от восклицания и услышал в ответ голос старшего брата:

– Да куда там! – усмехнулся Ардат, входя в дверь. – Забыл уже, сколько раз он хвалился о том, как рос вместе с нашим отцом? Да и отец говорил, что они сверстники, а ему сорок шесть, значит, и Пуртаю так же. – С этими словами он вошел в покои и, поздоровавшись с каждым из присутствовавших и мельком глянув на Пуртая, обратился к знахарю:

– Отец хотел прийти, но не смог. Мутит его так, что сам даже с постели не встанет.

Знахарь взглянул на него с сочувствием, но в ответ только руками развел:

– Такие удары по голове без последствий почти никогда не обходятся. Если надо, поднимусь сейчас же. Хотя, – он пожал плечами, – все что можно, я уже сделал.

«Еще можно было зарезать русса, который отца чуть не убил, – с мстительной злобой подумал Казяй. – Чего отец его жалеет? Держит в погребе и кормит. Его и всех его дружков. После того как они стольких наших…»

Тем временем Ардат заверил знахаря в искренней благодарности за его труды и спросил, нельзя ли поскорее привести Пуртая в чувство:

– Чтобы я уже сегодня смог с ним поговорить. Отцу почему-то это очень важно.

– Ну если так важно, – знахарь еще раз развел руками, – большой беды не будет.

Взял с полки пузырек из мутного стекла булгарской работы. Вытащил пробку и поднес к носу Пуртая. Через пару мгновений тот открыл глаза, повел мутным взглядом по лицам собравшихся и увидел наследника инязора.

– Ардат, – выдохнул он, – расскажи отцу…

– Подожди! – перебил знахарь и поднес к губам чашку с отваром, пахнущим плесенью и травами. – Пей все! – И пока Пуртай пил, он объяснял Ардату: – Это поможет ему говорить. Но не очень долго. Так что поспеши!

Ардат в ответ кивнул и, едва Пуртай оторвался от чашки, задал первый и по мнению Казяя, самый важный вопрос.

– Друг мой, скажи, где Синдяй и его люди?

Пуртай, потупив взор, едва слышно произнес:

– Они погибли.

– Погибли? Все трое?! – Ардат повысил голос, вынужденный перекрикивать изумленные возгласы собравшихся, из которых только Казяй молчал, потрясенный услышанным. Ему даже пришлось прикрикнуть:

– Тише вы! Ему говорить тяжело!

И в наступившей тишине он смог разобрать ответ Пуртая:

– Точно не скажу, я сам не все видел.

Ардат чуть просветлел лицом и просил Пуртая рассказать, только то, что он видел сам.

Тот вздохнул и принялся, сперва хрипло и сбивчиво, но чем дальше, тем уверенней – отвар наконец подействовал – рассказывать о своих злоключения.

– Деревеньку, что возле устья Кудьмы на земле Овтая, помнишь? Рядом с ней поляна, там перекресток двух дорог. Там нас и подстерегли. Кто? Руссы, конечно. Человек пять-семь и с ними еще какой-то мокшанин. Накинулись на нас из засады. Синдяй только и крикнул «уходим!», а их лучник моей лошади в шею стрелу. А потом сразу вторую ей в голову.

– Русский? – уточнил Ардат.

– Да нет же! Мокшанин это, который был с ними. У него еще рожа, – Пуртай впал в задумчивость, – рожа такая, вроде бы знакомая, да припомнить никак не могу. Но и я тоже знаком ему, это видно.

– Как это так – тебе так видно?

– Потому что он стрелял в лошадь, а не в меня. Тоже, видать, узнал и в плен взять захотел. Выслужиться чтобы перед хозяевами. Но если бы не это, – Пуртай усмехнулся, – я бы сейчас беседовал с твоим отцом. – Он улыбнулся Кижу и продолжил: – А так я с коня соскочил и ну убегать. Почему убегать? А я сначала глянул назад, а наши-то все уже полегли. А я ломанулся между деревьями, потом махнул через овраг, потом бежать дальше, да вот же напасть, провалился в яму. Лицо расцарапал и ногу зашиб, да сапог разодрал еще обо что-то. А этот мокшанин погнался за мной, да видно, не заметил как я провалился. Ходил, меня искал, да так и не нашел. Спасибо Мастораве – она уберегла. Сразу же ей вознес похвалу. Представляешь? – Пуртай, повернувшись, посмотрел на знахаря. – Прямо из ямы шептал благодарность. А чуть погодя стал выбираться. А яму, видать, на медведя копали, из нее выбраться – тот еще труд. Так что я где-то резал ступеньки, там, где не резалось, там вбивал нож. Несколько раз срывался и падал. Выбрался к полудню следующего дня. Пошел сюда. А нога-то болит. Похоже, при падении пальцы сломал, да в подранный сапог снегу понабилось. Эдак мне ногу и подморозило. Думал, не дойду. Но к ночи нашел какой-то шалаш. В нем и заночевал уже на удачу – проснусь – не проснусь, я не был уверен. Так мне тогда уже было плохо. Но, благодаря богине сна и ночи, проснулся. И вроде как даже стало получше. Но ненадолго. Потом вновь навалилось и становилось все хуже и хуже. Чувствую, не только силы покидают, но и с разумом что-то не так. Вроде как знаю, куда идти, а где иду, понять не могу. Заблудился? Да я ведь всю жизнь в этих местах. Думал уже, Вирява на меня прогневалась, начал просить ее о прощении, обещал дары, и она сжалилась, прислала мне навстречу Кижа.

Он снова отыскал глазами своего спасителя и, наверное, хотел сказать что-то в благодарность, но тут Ардат решил уточнить:

– Значит, ты не был на месте засады? После того как вылез из ямы.

Пуртай виновато пожал плечами:

– Хотел пойти, но там этот овраг. – Он вдруг зевнул и голос снова стал слабеть, становясь хриплым и неуверенным. – Обходить далеко, а с моей-то ногой. – Он помолчал, а потом выдохнул: – Так что не пошел я туда.

– Но там же наши! – не выдержав, воскликнул Казяй. – А если кто-то ранен и ему нужна помощь?

– Уже, вернее всего, не нужна, – мрачно посмотрел на него Ардат. – Так что уймись!

– Теперь не нужна! – вспыхнул Казяй, которого предложение «уняться» разозлило. – А тогда еще можно было помочь! А он ведь даже не попытался! Там остались лежать наши друзья! Там ведь Синдяй, брат моей матери!

– Я помню, кто он! – рявкнул Ардат. – Сейчас мы говорим не об этом! Еще раз помешаешь – выгоню отсюда! Понял?

Казяй, разозленный таким обращением, хотел было сам отсюда уйти, но спохватился, успев подумать о том, как на это посмотрят другие. Тот же Маресь не преминет потом подшучивать над этим. Поэтому кое-как взял себя в руки и, изобразив покорность, кивнул:

– Понял.

Ардат все так же мрачно посмотрел на него, потом обернулся к лежавшему на столе.

– Пуртай! – воскликнул он, и тот открыл глаза на пару мгновений, но потом вновь их закрыл и дыхание его стало ровнее и тише.

– Вернулся в забытье, – объяснил знахарь и Ардат тут же переспросил:

– А можешь снова его разбудить? А то я не успел спросить кое о чем.

– Теперь проснется только завтра. Но оно и хорошо! Мне проще будет пальцы с его ноги срезать. – И, видя на себе удивленные взгляды Казяя и Мареся, знахарь снова развел руками. – А если не срезать пальцы сейчас, то позднее придется отрезать всю ногу или… – Он посмотрел на племянника. – Я тебя учил, ну-ка, скажи, что будет?

– Будет огневица и смерть, – ответил Киж без раздумья и без запинки.

– Вот молодец! – похвалил его дядя. – Поможешь сейчас мне с его пальцами! А завтра, – он обернулся к Ардату, – спросишь Пуртая о чем захочешь.

– Завтра, – скривился тот от досады, – завтра будет поздно. Сегодня надо было! – И снова сердито взглянул на Казяя. – Вот кто просил тебя рот открывать?! Ну да ничего, расскажу отцу и пусть он тебя, наконец-то, выпорет как следует. А то может я и сам не погнушаюсь. Ну, что молчишь-то?

Казяй, не отвечая на это, развернулся и выбежал из покоев, думая о том, как несправедливо, что старший брат не он, а Ардат, который в силу своего превосходства в возрасте является еще и наследником Виряса.

– При том, что мою мать наш отец любит больше, чем любил его, – не заметив, вслух пробубнил Казяй и, вспомнив про мать, остановился, думая, самому ли сказать ей про Синдяя или предоставить это отцу…

Проводив младшего брата насмешливым взглядом, Ардат обратился к Маресю:

– Ты понял, где они угодили в засаду? Сможешь сам это место найти? Хорошо! Завтра поезжай, да забери наших. – Он скорбно помолчал и продолжил: – Да возьми с собой в помощь родовичей. Человек пять. Так безопасней…

– Тогда еще волокуши возьму, – отозвался Маресь. – На них удобней будет везти.

– Добро! – кивнул Ардат. – Поезжай спозаранку. И вот еще, – он помолчал, словно обдумывая, как сказать – ты в драку с русскими не лезь. Если встретишь их, сразу назад поворачивай. А как вернешься, ко мне первым делом! – И дружески хлопнув по плечу, уже собирался выйти из покоев, но Маресь его остановил:

– Позволь мне взять с собой Казяя.

Ардат удивился:

– Для чего он тебе?

– Он все время просится. В дозор, на разведку, да хоть куда! Мы же всех его сверстников к делу приставили, поскольку взрослых мужей не хватает. Вот тот же Киж сегодня был в одиночку в дальнем дозоре и посмотри как удачно сходил. И только с Казяем мы все как с несмышленышем. Вот он и злится на нас с тобой. А так и прогуляется и себя покажет. Все ему на пользу будет!

– Отпустить Казяя? – переспросил Ардат, представив то, что его младший брат может найти на месте боя, но поразмыслив, все же решился:

– Я не против, но тут решает отец. Вот пусть Казяй сам его спросит, – сказал и вышел из помещения.

Поднявшись по ступенькам узкой, вдвоем не разойтись, лестницы, он направился к покоям отца, но у самого входа встретился с мачехой.

– Ардат, ты с Пуртаем поговорил? – спросила она с тревогой в голосе. – Он сказал тебе, где мой брат?

«Что же, Казяй ей не рассказал?» – удивился Ардат. Поверх плеча мачехи заглянул в покои, но младшего брата там не увидел. «Странно, я думал он, как всегда, побежит жаловаться на меня. Но нет – молодец. Может быть, и в самом деле повзрослел?» – Он даже порадовался за брата. Но тут мачеха повторила вопрос:

– Что же ты молчишь, сынок?

Ардат собирался сначала отцу рассказать то, что узнал от Пуртая. А отец уже сам все скажет жене. Но что делать сейчас? Когда она смотрит на него взглядом полным и надежды, и тоскливого предчувствия. Промолчать, отстраниться и пройти мимо? Мимо женщины, растившей его как своего сына. Тем более, о том, что случилось с Синдяем, знают еще пять человек, а значит, скоро будут знать вообще все, кто сейчас находится в тверди и новости дойдут и до ее ушей. И кто знает в каком перевранном виде?

– Послушай, Эрьмеза, – он не называл ее матерью, да она об этом никогда и не просила, за что он был ей благодарен, – послушай меня, а больше никого! Потому что большего пока никто и не знает. – Говорил, пытаясь подбирать слова так, чтобы не выпустить ненужное и лишнее, что может оказаться еще и преждевременным. – Пуртай толком сам ничего не видел, поскольку ему сразу пришлось убегать…

– От кого убегать? Чего он не видел?! – Голос Эрьмезы задрожал, как это бывает у женщин, когда они пытаются удержать рыдания.

«Да чего это она? Еще ведь ничего не знает, – удивился Ардат, заранее раздражаясь возможной истерикой. – Хотя она дочь воина, жена воина и мать воина – чует, наверное, судьбу своего брата, тоже всю жизнь бывшего воином», – подумал, но вслух сказал по-другому:

– Бой был. На них руссы напали. Чем завершилось, Пуртай не знает, ему самому пришлось убегать. Так что горевать пока рано…

– Но Синдяй, он же…

– Мог и прорваться через засаду. Может быть, гостит сейчас у Пургаса. Меды пьет с кабанятиной. – Ардат выдавил смешок, сам не очень веря своим предположениям. – Ну да ничего! Людей я туда уже отправил. Это совсем рядом, в землях Овтая. Завтра поедут и мы все узнаем.

– Ждать до завтра… – Эрьмеза вздохнула тяжело, но уже без признаков слез, все же сумев справиться с чувствами, и Ардат кивнул ободряюще.

– Отправил бы сегодня, но уже смеркается, а ехать по ночному лесу опасно.

– Значит завтра, – кивнула она и, спохватившись отступила в сторону, пропуская его к отцу. – Только он очень слаб, – предупредила и тут же пожаловалась: – Утром снова в поруб спускался. Опять разговаривал с этими руссами. Для чего? Не пониманию! – посетовала, уже стоя на верхней ступеньке лестницы.

«Наверное, хочет узнать что-то у пленных. Интересно, что? Надо будет спросить», – сделал Ардат зарубку в памяти, и вошел в покои Виряса.

Отец ждал, сидя на постели и обложившись для удобства подушками. В руке он держал посеребренную чашу, давным-давно захваченную где-то за Окой в маленькой церквушке русских. Отхлебнув из нее мутно-бурый отвар, инязор посмотрел на вошедшего сына и, взглядом указав на лавку у стены, отставил чашу в сторону.

– На поиски кого отправил? – спросил, дав понять, что слышал разговор своего наследника с мачехой.

– Мареся, – ответил тот, усаживаясь на скамью и добавил: – С ним еще пятерых из родовой знати.

– Мало! – нахмурил брови Виряс. – А если они встретят руссов?

– Смотря как и сколько встретят. – Сын пожал плечами. – Но чем меньше убегающих, тем проще убежать.

– Вот так, сразу бежать, – усмехнулся отец. – А принять бой и победить?

Ардату от его слов сделалось тоскливо: «Неужели еще не навоевался? Мало ему, что ли, последнего сражения? Так ведь после него никак в себя прийти не может!» – подумал и решил напомнить отцу:

– У нас после битвы у тверди Овтая воинов, тех, что крепко сидят в седле, с детства привычны к броне и оружию и к бою готовых прямо сейчас, осталось два с половиной десятка. Это вместе со мной и Казяем. Еще мужиков с деревень сотни две, обученных и годных для пешего боя. Хотя, – Ардат поморщился, – Маресь и Пуртай мне уже рассказали, какая с тех мужиков грозная сила. Особенно, – он многозначительно посмотрел на отца, – на открытом месте да против русской конницы. Сколько мы наших там положили? Вот! – Он мрачно кивнул головой. – Теперь просим воинов в других родах. Знаем, что с теми, кто у нас есть, можно только закрыться в тверди и молиться Мастораве о том, чтобы русские нас не нашли. Где уж тут нам самим искать боя? – Он хотел добавить, что всех их конных воинов кое-как хватает для дозоров и разъездов, но отец остановил, подняв руку раскрытой ладонью к нему.

– Хватит, сын! Хватит. Все так и есть, как ты говоришь. И вина в этом моя. – Виряс помолчал, болезненно морщась и щупая повязку вокруг головы. – Она в том, что я поверил Пургасу. И сделал все так, как обещал сделать.

Услышанное Ардату показалось странным, он спросил, что это значит. Виряс помолчал, подбирая слова или собираясь с силами, кривясь, трогал голову под повязкой и наконец начал рассказывать:

– Приехал гонцом его человек. Алясем зовут, ты мог о нем слышать.

Инязор с ожиданием посмотрел на наследника. Тот под взглядом отца порылся в памяти, но упомянутого человека в ней не обнаружил. Виряс поморщился и продолжил:

– Этот Алясь, запомни его имя на всякий случай! Он передал мне просьбу Пургаса. К заре следующего дня быть со всем войском у тверди Овтая. Он сказал, что малое войско руссов будет уже там, и мы должны будем на них напасть. С другой стороны на них нападет сам Пургас, и мы это войско прихлопнем как муху. – Инязор замолчал, переводя дух и снова проверяя свою повязку. Ардат же обдумал то, что услышал, и пришел к выводу, что замысел хороший. О чем он и сказал отцу. Тот, морщась, согласился:

– И мне тоже так показалось! Правда были кое-какие сомнения… Как узнали, где будут руссы? Как узнали, что их будет мало? Алясь не смог ответить на эти вопросы, а спрашивать у Пургаса не было времени, да и не с руки. Ведь я обещал прийти на помощь к нему по первому его зову. Поэтому и сделал все, что обещал. Пришел. Правда, конечно, не со всем войском. Десяток конных сопровождали тебя в поездке. Да еще полсотни пеших пришли сюда уже позднее. Не успев к битве, к своему счастью. А с остальными я, как и обещал, утром подошел к тверди Овтая и сразу же бросился в битву. И Пургас тоже пришел, вопреки кое-каким моим опасениям, – Виряс хохотнул, но тут же ойкнул, схватился руками за голову и, болезненно кривясь, подозвал сына:

– Поможешь мне повязку сменить, а то эта нагрелась и не помогает.

Ардат с готовностью поднялся, взял из-под окна, точнее, бойницы, затянутой пузырем, миску с ледяной водой. Достал из нее кусок холстины, отжал воду и стал перевязывать голову отца. Тот между тем рассказывал о том, как конница Пургаса слишком долго выходила из леса, потом готовилась к атаке…

– В это время руссы ударили по нам. Да так крепко ударили, что теперь мы ищем, где взять новых воинов. А Пургас сейчас празднует победу, одержанную за наш счет. Но ничего, – Виряс ободряюще глянул на сына. – Больше мы в его битвах не участвуем. Ни сами, ни воинами. Ничем! – Он задержал дыхание и решительно закончил: – Ничем ему не помогаем.

Ардат на этот раз так удивился, что какое-то время топтался на месте, растерянно глядя на миску в руках. Этот разговор ему совсем не нравился. Решение отца показалось странным, и он решился возражать:

– Но это значит, что и он нам помогать не станет. А если русские придут? Волость Овтая они разорили и после нее могут взяться за нас. Хорошо, если займутся сначала Пургасом. А если нет, и все же нами?! Что мы им сможем противопоставить? – Он замолчал, приведя довод, который, как он считал, оспорить невозможно. Отец же, выслушав его, только скривил губы в снисходительной улыбке:

– Ты вот очень вовремя вспомнил про Овтая! Это очень и очень сильный инязор. Был! А ныне что? Волость разграблена, а твердь сожжена. Люди его мыкаются по чужим домам. Так что, помогла им дружба Пургаса? Не помогла и нам не поможет! Значит надо обходиться собственными силами…

– Ты про эти наши двести человек, которые…

– Нет! – отрубил Виряс, впервые выказав раздражение, как видно устав от разговора.

Но не успел он начать объяснять, как был прерван внезапным появлением Казяя.

– Отец, Маресь меня завтра хочет взять с собой, а Ардат ему не разрешает. Сказал, что надо спросить у тебя, – говоря это, он вбежал в покои.

Здесь остановился. Увидев брата, слегка смутился и, засопев носом уставился на отца. Тот, в свою очередь, взглянул на Ардата с немалым удивлением:

– Куда это ехать? В земли Овтая? Там, где на наших руссы напали? А если они все еще там?

– Да нет там никого! – Махнул рукой Ардат – Русские не могут так долго находиться так далеко от своего стана.

– А если в этот раз не так? И наши угодят в засаду?

– К кому в засаду? К русским? – Ардат рассмеялся. – Они чужие в этом лесу, а Маресь в нем как рыба в воде! У него есть чему поучиться. Вот Казяй пусть едет и учится. Заодно и дело какое-никакое, а то ему, небось, уж перед сверстниками стыдно. Сидит дома на печке как… – Ардат не продолжил сравнение, и Казяй стоял между ложем и лавкой, вертя головой с отца на брата, уже не понимая, на кого надеяться.

Наконец Виряс, продолжительно подумав, все-таки решился:

– Пусть едет. Ему это будет на пользу. Но ты пошлешь с ними больше людей! – Виряс даже прихлопнул ладонью по подушке, дав понять, что здесь споры излишни, после чего обратился к младшему сыну:

– Ты иди собирайся в поход! Одежда, оружие – все как обычно. Проверь коня! Подковы, сбруя, прочее. Да возьми второго, одвуконь поедешь. Вторым можешь взять моего заводного. Да утром, перед выездом, не забудь зайти ко мне, сам проверю твое снаряжение. Все ли ты, сын, понял? Если понял, ступай!

Казяй, заорав от радости, бросился из покоев, пока никто не передумал, только на бегу ответив «хорошо» на просьбу отца прислать к нему Мареся.

– Помогу ему подобрать воинов на завтра, – объяснил инязор наследнику.

Ардат хотел сказать, что это излишне и Маресь сам справится с таким делом, но вспомнил, что есть более важная тема для разговора:

– А что ты говорил про «собственные силы», с которыми мы сможем обходиться без Пургаса? Двух сотен наших воинов нам будет недостаточно. Нужны еще, а где их взять?

Виряс, тяжело вздохнув, посмотрел на сына:

– Людей будем брать там, где мы с тобой и решили.

– У малых родов? Они не дадут воинов! Им это не надо. Те, к которым ездил я, так мне прямо и сказали. Они не воюют с руссами и те их не трогают. Разве что Синдяй смог договориться. – Ардат помолчал, задумавшись. – Род, к которому он ездил, он и посильнее, и от русских дальше. Мог соблазниться дружбой с нами, к тому же, Синдяй у них в почете. Все-таки сам из этого рода. Брат инязора как-никак. Ты его поэтому туда и отправлял. Теперь еще бы знать, о чем они договорились. Синдяй, когда от них вернулся, меня не застал, а ты был совсем плох. Так, не поговорив ни с кем, и отправился к Пургасу и по дороге попал в засаду. Теперь надежда на Пуртая, но он в забытье сейчас, только завтра смогу с ним поговорить. Может быть, твой шурин ему что-то рассказал…

– Даже не надейся! – хмыкнул отец. – С чего бы этим двоим откровенничать? Забыл, как они ладят? Ну да ничего! Хотелось бы, конечно, чтобы Синдяй договорился. – Виряс всем своим видом выразил надежду и тут же отмахнулся от нее рукой. – Но мы, если будет надо, обойдемся и без этого.

– Это как? – насторожился Ардат.

– Принудим их силой, – отозвался Виряс, в первый раз после смены повязки поморщившись, после чего усталость на его лице проступила сильнее. – Вот к тем, к которым ты ездил, с них мы и начнем.

– Но как?! Пургас же обещал, что если один род нападет на другой, он поможет тому, на который напали. После этого все свары промеж эрзян и закончились. А ты хочешь их возобновить? Да ведь наш род за это раздавят! – От волнения он даже подскочил со скамьи и стоял рядом с отцом, глядя на него со страхом и удивлением. Но тот только плечами пожал.

– Не бойся. Ни на кого мы нападать не будем. Мы не будем. – Выделив голосом «мы», он добавил: – А руссы будут.

– С чего бы им? Они этих живущих у Волги не трогают.

– Княжеские не трогают. – Кривясь от боли, кивнул Виряс. – Но мы обратимся за помощью к другим.

– Как это за помощью? К кому это другим? Что значит «обратимся»? – В растерянности бормотал Ардат, предчувствуя что-то очень нехорошее и угадал, потому что отец коротко и жестко ответил:

– К тем, что сейчас сидят у нас в порубе. – И видя изумление на лице сына, он предпочел пока что ничего не объяснять:

– Завтра мы продолжим этот разговор. Я очень устал, голова страшно болит, а мне еще надо поговорить с Маресем. Так что ступай, да не ломай загодя голову. Завтра все узнаешь.

Ардат в полном смятении вышел из покоев, и у лестницы ему встретился Маресь.

– Казяй сказал, что Виряс меня ждет. Хочет обсудить завтрашнюю поездку?

Ардат, весь в каше своих мыслей, ответил невпопад что-то совсем бессвязное и сделал первый шаг по лестнице вниз.