В первые дни после своего воцарения Димитрий занялся делами и тотчас показал склонность к реформам, как обещал в Путивле. Он начал со внешности. Видно было, что он нахватался приемов иноземной образованности и счел ее выше московской, но не успел взвесить условий ее с разных сторон. Явилось подражание польскому строю. Боярская дума была переименована в сенат; членов думы новый царь окрестил названиями польских чинов. Сенат разделил он на две половины: духовных особ и думных людей. Явились звания: великого дворецкого, подскарбия, мечника, крайчего, подчашего, печатника[260].

Видно, однако, что он подходил к этим нововведениям не быстро и хотел соблюдать постепенность. Таким образом, сразу введено только немногое, похожее на польское. Тогда возвысились те, что были в опале при Годуновых, и те, что приставали к Димитрию сначала и сдавали ему города, и изгнанники, воротившиеся с ним из Польши, и те, наконец, в ком он замечал расположение ко введению иноземных обычаев. В думе засели, между прочим, прежние воеводы северских городов: Рубец-Мосальский, князь Татев, кн. Кашин, кн. Долгорукий-Роща, а дьяк Сутупов, сдавшийся в Путивле, получил звание печатника. Бельский возведен в сан великого оружничего. Гаврило Пушкин, так отважно вступивший в Москву с грамотою, сделан думным дворянином. Дьяк Власьев, дипломат прежнего времени, упорно стоял за Бориса и явился к Димитрию только в Туле, но Димитрий полюбил его особенно за то, что он был образованный человек. Во многие города назначены новые воеводы; надобно было поддержать воротившихся из ссылки и своих наградить, и тем самым царь удерживал в повиновении край. Он переменил придворную прислугу, отставил долго служивших Годуновым и назначал тех, которым мог более доверять; притом ввел в число придворной челяди уроженцев из польских владений, которые с ним приехали. Они были и живее, и смышленее московских людей, и умели читать и писать.

Он отправил за своею матерью князя Михайла Скопина-Шуйского, юношу двадцати лет, которого наименовал мечником.

Его сопровождали дворяне. Они должны были привезти инокиню Марфу, находившуюся в ссылке в пустыни на Выксе – за Череповцом.

24 июля был посвящен патриархом Игнатий. Освященный собор уже привык повиноваться: в таких случаях воля царская и прежде была исполняема.

Димитрий отлагал царское венчание до приезда матери. Поляки советовали ему поспешить, полагали, что после венчания он получит в глазах народа значение неприкосновенного помазанника Божия и, следовательно, будет тверже на престоле. Но царь знал народные обычаи: уважение к родителям, особенно к матери, русские считали первою добродетелью: этим вниманием он надеялся понравиться народу.

Между тем, пока еще не приехала мать, пока еще не успели съехаться из ссылки гонимые Борисом, которые должны были увеличить число царских приверженцев, Василий Шуйский стал уже устраивать ему гибель. Он признал его истинным сыном Грозного тогда, когда еще живы были Годуновы; ему представился удобный случай их низвергнуть и уничтожить; теперь их не стало, и Шуйскому к достижению престола препятствием оставался один Димитрий; одного его нужно было устранить: погибни Димитрий – венец будет на голове Василия. Князь Мстиславский не захочет быть царем; Василий был ближайшим преемником московских царей. Его двое братьев не могли быть ему соперниками: они были моложе его. Но еще невозможно было явно пред всею землею стать противником признанного им самим царя. Шуйский расчел, что сперва нужно отравить пылкие минуты народного восторга, бросить в народе сомнение о царственном происхождении Димитрия и указать на такие стороны в его поведении, которые возбуждали бы тайное неудовольствие в московских людях. Его замыслам должны были помогать поступки поляков, сопровождавших Димитрия: в первые же дни, как только разместились в Москве, они стали делать хозяевам насилия и бесчинства, особенно обращались нагло с женщинами[261]. И вот, как только новый царь устроился во дворце московских государей, Василий Шуйский, при пособии своего брата Димитрия, принимает в дом свой знакомых торговых людей; на челе их был некто по имени Федор Конев. Шуйский дает им наставление, что говорить и как говорить, поручает рассевать в народе мысль, что вступивший на престол отнюдь не истинный сын царя Ивана, а Гришка Отрепьев, как прежде говорили о нем Борис и патриарх Иов: «Он достиг престола обманом и будет царствовать на беду Московскому государству; он уже и теперь приблизил к себе иноземцев, тотчас по своем приезде позволил некрещеным ходить в церковь, расставил литву в Москве, сам во всем держится иноземного обычая, он уже изменил православию; он подослан Сигизмундом и польскими панами; у него с ними поставлен уговор – искоренить святую православную веру, разорить церкви, построить вместо них костелы и ропаты; и хочет он истребить старые боярские роды, чтоб не было ему помехи в злых его умыслах». Одним словом, нужно было воскресить все то, что было писано Борисом и патриархом Иовом против Димитрия, да еще и своего прибавить. Прежде всему дурному про Димитрия приказывали верить, и народ не верил; теперь приказывают этому не верить, – Шуйский хочет, чтоб народ этому начал верить. Раз уже обнаружилось недоверие к тому, что говорила власть, казалось, легко народу войти во вкус к такому недоверию, хотя бы та же власть была в иных руках, как скоро есть повод не доверять. Гришку прокляла церковь; при малейшем сомнении, что сидящий на престоле может быть Гришка, проклятый собором, страх должен был овладеть народом. Если Московское государство управляется проклятым человеком, то проклятие, его поразившее, падет на всю землю. Таким путем должно было идти нерасположение к Димитрию. Шуйский, понимавший характер людей, приглядевшись к Димитрию, конечно, понял, что в остальном сам Димитрий поможет его планам. То был только начаток интриги; Шуйский надеялся быстро вести ее далее. По свидетельству современника голландца[262], оказалось, по суду над Василием Шуйским, что он назначил днем низвержения царя 25 августа, следовательно, полагал два месяца на подготовку заговора. Но Федор Конев и товарищи разболтали об этом там, где не нужно, сказали не столько, сколько нужно, и попались; их привели к Басманову, стали допрашивать и пытать; они прямо показали на Шуйских. Тотчас и Шуйских взяли за-приставы. Это было 23 июня. Димитрий по делу, касавшемуся его чести и престола, отстранил себя от суда и приказал разбирать дело и судить Шуйских собранию изо всех сословий. Это явление было необычно в Московском государстве. Здесь царь казался как бы сам подсудимым, принял на себя долг оправдываться против тех обвинений, которыми хотел Шуйский очернить его в народе.

Потеря дел этого суда – незаменимая потеря для истории; тогда бы многое открылось из того, что теперь остается темным. Неизвестно, как поставил себя тогда Шуйский: отрицал ли он только свое соучастие с Коневым и его товарищами в распространении дурных слухов о царе, или же ему приходилось обличать царя в самозванстве. Русские летописи говорят последнее: будто бы, явившись в это собрание, Шуйский смело сказал при всех в глаза: «Я знаю, что ты не царский сын, а законопреступник и расстрига Гришка Отрепьев!»[263] Некоторые иностранцы говорят, что Димитрий должен был пред этим собранием отстаивать себя и убедил всех своими доводами и красноречием[264]. Как бы то ни было, все собрание было на стороне царя, и никто, ни из бояр, ни из простых, не склонился тогда на сторону Шуйских, а все кричали против них[265]. Дело становится понятным, если сообразить известия современников, что Димитрий привез с собой в Москву и показывал народу бывшего чудовского монаха Гришку Отрепьева, о котором впоследствии говорят, что это был не настоящий Гришка, а другой под его именем. Димитрию стоило показать всему судному собранию этого Гришку, и таким образом уничтожалось подозрение, а Василий Шуйский явно оказывался преступником. Суд был короток над ним. 25 июня судное собрание осудило Василия на смерть, а братьев его в ссылку. Казнь должна была совершиться на Красной площади в тот же или на другой день. Стечение народа было огромное. Многим было жаль Шуйского: у его знатного рода были свои приятели. Михайло Глебович Салтыков и Петр Федорович Басманов находились у него приставами. Обвиненного вывели на площадь; там стояла плаха, в плаху был воткнут топор; подле плахи был палач. Стрельцы стали плотным кругом. Басманов приказал читать приговор. В нем от имени царя говорилось народу: «Сей великий боярин князь Василий Иванович Шуйский изменяет мне, великому государю царю и великому князю Димитрию Ивановичу всея Русии, рассевает про меня недобрые речи, остужает меня со всеми вами, с бояры и князи, и дворяны, и дети боярские, и гостьми, и со всеми людьми великого Российского государства, называя меня не Димитрием, а Гришкою Отрепьевым; и за то он, князь Василий, довелся смертной казни». Русские летописи говорят, что Василий поступил здесь бесстрашно, приблизился к плахе, перекрестился и, обратившись к народу, сказал: «Умираю за веру и за правду!» Честолюбивому Шуйскому, ожидавшему смерти, ничего более не оставалось в утешение, как умереть со славою мученика за правду.

Он подступил к плахе; палач снял с него кафтан, хотел снимать даже и рубашку, прельстившись ее блестящим воротом, унизанным жемчужинами. Шуйский не давал ему, говорил, что хочет в ней Богу душу отдать. Вдруг из Кремля скачет вестовой, дает знак, чтобы остановились. Он прискакал на место и объявил, что царь, по своему милосердию, не желает проливать кровь даже важных преступников, дарует Шуйскому жизнь и заменяет смертную казнь ссылкою в Вятку[266].

Тогда Басманов воскликнул к народу: «Вот какого милосердого государя даровал нам Господь Бог, что своего изменника, который на живот его посягал, – и того милует!» Народ отвечал громким желанием здравия и многолетия милосердому царю. «Возможно ли после этого, – говорили тогда между собою московские люди, – чтоб он был не истинный царевич? Кто же может так делать, кроме истинного царского сына?» Василия, Димитрия и Ивана Шуйских с их семьями повезли в ссылку, а дома и вотчины их взяли в казну по издавна заведенному в Московской земле обычаю[267]. Русские летописцы (Аврамий Палицын, Никоновская летопись) говорят, что, прежде чем Шуйский стал возмущать народ, были казнены за непризнание Димитрия царевичем дворянин Петр Тургенев и Федор Колачник. Когда их вели на смерть, последний кричал, что русские приняли антихристова слугу; народ не сочувствовал обоим и кричал: «Поделом вас осудили, умирайте!» Так как между воцарением Димитрия и арестом Шуйских прошло всего три или четыре дня, а помилование Шуйского объявлено с заявлением, что царь не хочет проливать крови, то, вероятно, казнь этих двух лиц случилась до пришествия Димитрия, и осудили их бояре, может быть, с одобрением Димитрия, но тайным; иначе выдумали бы иной повод для царского милосердия Шуйскому. Не мог бы решиться объявлять народу новый царь, что он не хочет проливать крови, когда кровь была уже им пролита; да, вероятно, об этих казнях упомянули бы иностранцы.

Необыкновенно милостиво поступил Димитрий с одним архиереем, не хотевшим признать его царем наравне с другими. То был астраханский владыка Феодосий. Получив патриаршую грамоту, он усердно проклинал Гришку Отрепьева, а между тем в народе астраханском, как и повсюду, увеличивалось расположение к Димитрию. Наконец, не стало Годунова; передалось Димитрию войско; пришли вести в Астрахань, что все Московское государство признает обретенного законного наследника; тогда народ взбунтовался, разграбил владычний двор, сбросил с раската кое-каких владычних людей; самого владыку изругали непотребными словами и повезли в Москву вместе с воеводою Михайлом Богдановичем Сабуровым, упорным годуновцем. Владыку привели к царю на глаза. «Астраханский владыка, – сказал ему царь, – за что ты меня, прирожденого царя, называешь Гришкою Отрепьевым?» Владыка отвечал ему с достоинством: «Нам ведомо теперь только то, что ты царствуешь; Бог тебя знает, кто ты таков и как тебя зовут; но прироженый Димитрий царевич убит в Угличе». Царь не велел ему делать никаких обид и отпустил с миром[268].

18 июля прибыла давно жданная царица – инокиня Марфа. Дано знать о ее приближении Димитрию. Он выслал ей лошадей к Троице. Оттуда она ехала в Москву. Димитрий выехал встречать ее в Тайнинском. Вся Москва повалила за царем. Зрелище было очень любопытное: всем хотелось посмотреть, как будет встречать мать сына, которого не видала с младенчества и должна была столько времени притворно уверять всех, что его нет на свете, – как будет приветствовать сын мать, которой не видел с детства и не смел заочно назвать матерью. Царицу везли в карете. Димитрий подъехал к ней верхом; карета остановилась. Царь быстро соскочил с лошади, бросился к карете. Марфа отворила полу занавеса, закрывавшего бок кареты; сын бросился ей в объятия; оба зарыдали и повисли друг у друга на шее. Так пробыли они четверть часа пред множеством народа. Потом карета двинулась; но царь не сел на своего аргамака, шел пешком подле кареты несколько верст, а потом уже, под самой Москвой, сел на коня и уехал вперед, чтобы снова встретить мать при ее въезде в Кремль. Колокола звонили по всей Москве, когда въезжала царица; ликовал народ в праздничных нарядах, с веселыми лицами; тысячи голосов поздравляли царицу с возвратом из долгого и грустного заточения. «Боже наш, Боже наш! – восклицали москвичи. – Как дивно и неизреченно Господь Бог устрояет судьбу человеческую!» Редкий в ту минуту не плакал от умиления. Никто в народе не сомневался, что на московском престоле настоящий сын царя Ивана; всем казалось, что только настоящего Димитрия могла так встретить родная мать, увидевши в первый раз после разлуки с детства.

Еще больше уверился народ в этом, когда услышал, как Димитрий после того обходится с матерью. Ее поместили в Вознесенском монастыре; покой для нее убрали с большим удобством тогдашней жизни. Димитрий каждый день посещал ее и сидел с нею по нескольку часов. При людях он оказывал ей величайшее уважение и заботливость. При начале каждого важного дела он испрашивал ее родительского благословения. Ее имя поминалось в церквах прежде царского, и сама присяга на верность была произносима ей и сыну[269].

Один за другим возвращались из заточения сосланные Борисом, и всякое такое возвращение было праздником народу и славою царю. Приехали дяди Димитрия, Нагие. Возвращены Романовы. Димитрий показал большое сочувствие к этой семье: не только живые Романовы были возвращены и осыпаны почестями, даже кости погибших в заточении трех братьев он приказал перевезти в Москву[270]. Такой чести не было еще ни для кого в Московском государстве. Страдалица Ксения Ивановна, жена Федора Никитича Романова, была вывезена из толвуйского заточения, а сын Михаил из Белаозера; мать соединили с сыном, возвратили им вотчины, и они уехали в Ипатьевский монастырь подле Костромы, основанный одним из предков их гонителя, царя Бориса. Филарет Никитич приехал из Сийского заточения к почестям и славе. Он чуял близость своего освобождения за несколько месяцев, как только разнесся слух, что появился Димитрий Иванович в пределах Московского государства. Тогда Воейков, его суровый пристав, доносил Борису, что «старец Филарет неведомо чего смеется, перестал заниматься монашескими делами, говорит все о мирских делах, о птичьей охоте да о собаках, грозит старцам, что скоро с ними справится». Когда не стало Годуновых и Димитрий воцарился, – тогда стало понятно, о чем смеялся старец Филарет и почему грозил старцам[271]. Тотчас по возвращении, по желанию Димитрия, его посвятили в сан митрополита Ростовского. Иван Никитич Романов посажен в сенат с боярским званием.

Июля 30-го совершено царское венчание в Успенском соборе по обычному чину, какой наблюдался в прежние царствования в подобные торжественные минуты. От дворца до Успенского собора устлали путь красною материею; сверху ее постлали золототканый персидский алтабас. Этот путь был священный: никто не смел перейти его; вельможи должны были смотреть за этим. Этою дорогою должен был шествовать царь в золототканой одежде, усаженной сверху донизу жемчугами и дорогими каменьями. Благовещенский протопоп Терентий шел впереди его и кропил ему путь крестообразно. В соборе, перед обедней, патриарх с обычными церемониями возлагал на царя бармы, венец, и давал ему в руки скипетр и государственное яблоко. Венец Димитрию был нарочно для этого случая изготовлен; он отличался богатством больше тех венцов, которыми венчались на царство прежние цари. Патриарх сажал царя посреди церкви на возвышенном месте с двенадцатью ступенями. Клир пел многолетие царю. Все поздравляли царя. Потом совершилась литургия. В конце литургии царь причащался святых таин, а потом патриарх совершил над ним помазание великим миром. По окончании обряда Димитрий, окруженный окольничими (получившими оттого и название свое на Руси, что в церемониях шли около царя), по устланному пути ходил в Архангельский собор, там поклонялся гробам отцов и праотцев, оттуда в Благовещенский и на выходе из последнего шел по средней главной лестнице дворца. Окольничьи с золотой мисы осыпали царя золотыми монетами, нарочно для этого случая вычеканенными, и бросали их в народ. По возвращении во дворец совершался обычный в этом случае обряд поздравления и целования царской руки. Кроме русских подходили к царю и бывшие в Москве поляки, число которых указывается их соотечественником до семи сот. На челе их были прибывшие с царем иезуиты, и один из них, Чиржовский, произнес пышную речь, которой содержание тут же объяснял царь своим боярам[272]. Пир, данный царем, по отеческому обычаю завершил праздник. Бархатные и златоглавые ковры, которыми устилались пути, куда должен был ходить царь, были изорваны в куски народом: каждый хотел приобресть себе кусочек на память великого события[273]. Из царских венчаний, до сих пор бывших на Руси, ни одно еще не казалось народу до такой степени достойным долгой памяти, по странной судьбе венчавшегося царя.