Молодой, нареченный собором царь проживал тогда в костромском Ипатьевском монастыре, лежащем близ самой Костромы на углу, образуемом реками Волгою и Костромою и укрепленном твердыми каменными стенами. Был он построен в XIV веке мурзою Четом, предком Годуновых, и, кажется, составлял их родовой монастырь. Борис Годунов в свое царствование украшал его и наделял вкладами. Вероятно, Димитрий подарил его Романовым как бы в вознаграждение за те страдания, которые потерпел этот род от рода Годуновых. Туда уехала старица Марфа, бывшая Ксения Ивановна Романова, с шестнадцатилетним сыном, после того как ей, вместе с боярами, пришлось освободиться из кремлевской осады. Посольство явилось в Ипатьевском монастыре 13 марта, во время вечерни; Марфа назначила ему приехать на другой день. Послы, для большей важности, пригласили костромских воевод, всех служилых и толпу жилецких людей обоего пола из костромского посада и окольных сел; матери несли и вели маленьких детей. Четырнадцатого марта, после обедни, двинулось из Костромы народное шествие при колокольном звоне: несли хоругви и иконы, в том числе иконы московских чудотворцев, заступников царственного града, и чудотворную Федоровскую икону Богородицы. Предание гласило об этой иконе, что в древности она была в Городце, а после разорения этого города татарами св. икона была перенесена в Кострому св. Федором Стратилатом и была найдена внуком Александра Невского, костромским князем Василием. О многих чудесах, совершившихся от этой иконы, рассказывалось в народе. Марфа с сыном вышли навстречу за ворота монастыря, приложились к иконам и показали нежелание принимать того, что им приехали предлагать; они не хотели идти за образами в соборную церковь. Едва упросили их, чтоб они пошли. После молебна в соборной церкви послы вручили Михаилу грамоту, прочитали по наказу длинную речь, извещали об избрании на царство, совершившемся в Москве, и просили ехать в царствующий град.

Последовал отказ. Михаил и мать его отговаривались тем, что избранный еще в несовершенных летах; Московского государства всяких чинов люди измалодушествовались, не прямили прежним государям своим; вспомянута была измена Федору Борисовичу и его убийство; вспоминали, как многие не стыдились служить тушинскому «вору», вспоминали низложение и насильное пострижение Шуйского. Говорили: «Московское государство от польских и литовских людей и через непостоянство русских людей разорено до конца; литовские люди вывезли царские сокровища: дворцовые села и черные волости, и пригородки, и посады розданы в поместья дворянам и детям боярским и запустошены; всякие служилые люди бедны; чем миловать их, чем полнить государевы обиходы? Чем стоять против недруга польского и литовского короля и иных пограничных государств? Мне, – прибавила Марфа, – благословить сына на государство разве на одно погубление, для того, что отец его, Филарет митрополит, у короля в Литве в великом утеснении; сведает король, что по прошению и по челобитью всего Московского государства сын учинится царем, велит над отцом его, Филаретом, какое-нибудь зло сделать». На это послы объяснили, что с Годуновыми так сталось оттого, что Бог мстил за кровь праведного и беспорочного Димитрия, а Василия Шуйского выбрали немногие люди и по воле Божьей города́ не хотели ему служить, и была в Московском государстве рознь и междоусобие; а теперь уже все люди в Московском государстве пришли в соединение, Михаила Федоровича выбрали всею землею и крест ему целовали, служить и прямить хотят и головы за него класть, и кровь свою лить до смерти. А чтобы король не учинил какого-нибудь зла отцу государеву, то из Москвы послали уже посланников и дают королю в обмен за государева отца многих польских людей. Старица Марфа и сын ее несколько времени отказывались: оно, во всяком случае, так следовало бы и из приличия; но для Михаила и на самом деле было мало привлекательного принимать царство в такое время. Употреблен был такой же оборот, как при избрании Бориса: объявлено, что если мать и сын откажутся, то Московское государство будет в конечном разорении, святые церкви и иконы и многоцелебные мощи будут в поругании, а все это взыщется на инокине Марфе и ее сыне. После этого, как бы испугавшись Божья гнева, Марфа Ивановна объявила, что благословляет сына на Владимирское и Московское государства и на все государства Российского царствия; а Михаил Федорович объявил, что, по многому моленью и челобитью, учиняется на царском наречении, и принял из рук Феодорита привезенный им царский посох как знак власти. Прежний посох, с которым он ходил (сообразно обычаю времени, по которому все знатные люди ходили всегда с посохом), он оставил в монастыре на память грядущим векам. Запели многолетие новому царю, потом все прибывшие подходили к царской руке.

После того новый царь с матерью и в сопровождении всего посольства отправился в Ярославль и, прибыв туда 21 марта, поместился в Спасском монастыре. Он не решался ехать в Москву, которая еще была в развалинах; в самых царских покоях не было ни окон, ни кровли. Тут молодой царь скоро испытал, как тяжело бремя, которое на него возложила земля русская в такое ужасное время. Как узнали служилые люди, что наконец есть на Руси царь, так и обступили его в Ярославле и закидали челобитьями о поместьях.

В прошлые смутные годы многие, как мы видели, присваивали себе право давать поместья; на иное поместье было по нескольку грамот от разных лиц разным помещикам: те владели, получивши грамоту от Ляпунова, другие от Сигизмунда; в последнее время верстали вновь служилых людей Трубецкой и Пожарский. Теперь являлись челобитчики к царю с жалобами на воевод, обвиняли их, что они раздают и отнимают поместья без сыску; жаловались стольники, дворяне и дети боярские, что воеводы отнимают у них дворцовые села, которые до того времени были за ними. Явились к царю с челобитными казаки и стрельцы и просили денежного и хлебного жалованья, трогательно писали, что им есть нечего, что мерзнут без одежды, умирают без помощи от ран.

К царю неслись отовсюду печальные вести, что везде на Руси казаки и разные воры ходят шайками, грабят и мучат людей. Царь не в силах был отвечать на все это, не только показать свою управу. Он написал о том в Москву Земскому собору, а сам остался в Ярославле. Земский собор просил царя идти скорее в Москву, но извещал его, что во дворце нет запасов; за сборами их отправились сборщики; денег нет ни в одном приказе; все Московское государство разорено вконец; иные уезды и города запустели. В украинных городах и Северской земле шла борьба с литовскими людьми и черкасами, в Рязанской земле – с Заруцким; на Псков покушались овладевшие Новгородом шведы. Некоторые из восточных русских земель тотчас же крест целовали новому царю, в том числе Нижний Новгород и другие; но юго-восточный край терпел от набегов ногайцев, а в Казани и понизовых городах мутил Никанор Шульгин и поджигал людей не целовать крест Михаилу; во многих городах и деревнях служилые люди, дворяне и дети боярские не слушали указов земского собора и не выходили на службу в Москву; откуда разъехались на житье; ужаснее всего было то, что, казалось, не унималась распущенность безгосударного времени. Михаил Федорович был в тревоге и медлил; и не ранее 13 апреля переехал из Ярославля в Ростов.

Отсюда он отписал в Москву, что должен идти мешкотно: подвод нет; провожавшие его служилые люди должны были идти пешком. Видно было, что для царя что ни шаг, то новая тревога, новое раздумье. Были, правда, вести и ободрительные: пришло известие, что Казань покорилась и строптивый Никанор Шульгин целовал крест избранному всею землею царю. Заруцкий не думал покоряться, разбойничьи шайки не уменьшались.

Из Ростова прибыл царь к Троице. 23 апреля на дороге, на стану́ в селе Сваткове, явились к государю на глаза израненные и донага ограбленные дворяне и дети боярские; они извещали, что недалеко от Москвы, в Мытищах и на Клязьме, на них напали казаки, изранили, держали у себя под стражею на станах и хотели перебить, но они развязались и ушли; сверх того, пришло известие, что воры-казаки напали на город Дмитров, совершили там бесчинства, и дмитровцы разбегаются; по селам и деревням везде происходили убийства и мучительства. Эти происшествия очень поразили молодого царя и мать его: 26 апреля она говорили митрополиту казанскому Ефрему и бывшим с ним особам, духовным и светским, что когда царю били челом о царстве, тогда уверяли, что все Московское государство в единомыслии и воровства нет, а теперь оказывается, что это была ложь, и царь не хочет идти в Москву на свой царский престол. Насилу упросили его, и Михаил отослал в Москву грамоту к митрополиту ростовскому Кириллу, бывшему главным в Освященном соборе за неимением патриарха, и ко всему земскому совету Москвы, где понуждал, чтоб употреблены были меры к прекращению разбоев, тем более что в Москве нет никакой торговли и жители, которые в московское разоренье разбежались, не могут теперь возвратиться и заселить столицу. Земский собор, получив эту грамоту, велел прочитать ее в Успенском соборе перед казацкими атаманами и казаками, а те сказали, что они души свои на том дают и крест целуют, хотят великого государя слушать, будут сыскивать воров и класть им наказание. Тогда по всей Москве и в подгородных слободах устроили объезжих голов, которые должны были наблюдать, чтобы не было бесчинств, и атаманы обязывались устроить между собою так, чтобы через день двое атаманов у третьего осматривали его станицу в подмосковных таборах и, как только проведают про какое-нибудь воровство, не потаят его, а выдадут преступников. По близким околицам разосланы были отряды для преследования воров и доставки их в Москву; но это было возможно только близ Москвы: вдаль посылать нельзя было отрядов; притом дворяне и дети боярские самовольно разъехались. С отпискою такого содержания земский совет послал к царю суздальского архиепископа Гермогена и князя Ивана Воротынского, Василия Петровича Морозова и окольничего князя Данила Ивановича Мезецкого с людьми всяких чинов. Они уверяли, что земский совет учинит заказ крепкий, чтобы воровства не было, и просили умилосердиться над православными христианами, идти, не мешкая, к Москве, чтобы учинить радостными всех людей Московского государства.

Было еще и другое недоумение. Царь приказывал устроить и изготовить себе к своему приходу Золотую палату, которая служила некогда для царицы Ирины, с проходными сенями, и палату Мастерскую с сенями – все до церкви Рождества Богородицы, а для своей матери деревянные хоромы царицы, жены царя Ивана Васильевича. Земский совет отписал, что изготовят ему палату Золотую, что от Благовещенья к Красному крыльцу с сеньми, переднюю палату и две комнаты, где жил царь Иван, которые назывались: чердак царицы Анастасии Романовны, да Грановитую палату, да мыльню, а для матери – те хоромы в Вознесенском монастыре, где жила царица Марфа Федоровна; но царь не считал годными для матери хоромы в Вознесенском монастыре, может быть, по неприятным воспоминаниям о судьбе Марфы Федоровны, уже тогда умершей, и требовал для матери непременно тех хором, на которые указал прежде. Теперь новые послы объявили, что нет возможности скоро сделать поправок: палаты все худы, не покрыты, полов нет, ни лавок, ни окончин, ни дверей, и хоть бояре велели их делать, но скоро нельзя… Вместе с тем последовала челобитная от Митьки Трубецкого и Митьки Пожарского, чтобы царь дозволил видеть свои ясные очи на встрече дворянам, детям боярским, приказным людям, жильцам, атаманам, казакам и всем служилым людям, которые под Москвою терпели голод и великую нужу, не щадя голов своих бились с разорителями христианской веры и приводили других не уходить из-под Москвы, не увидя милости Божьей[1092].

Новые послы застали царя и мать в Братошине 1 мая, в субботу. На их просьбы и уверения царь и мать его сказали, что, услышав, как в Москве и по дорогам совершаются беды, грабежи и кровопролития, они не хотели было идти в Москву, но по прошению Ефрема, митрополита казанского, Феодорита, архиепископа рязанского, и по челобитью дворян и всяких чинов Московского государства пожаловали их, идут в Москву и будут в тот же день в Тайнинском, а на другой день, в воскресенье 2 мая, прибудут в столицу. Вечером прибыл царь в Тайнинское, где был ему последний стан и где изготовлено было восемь шатров и палаток. На другой день утром, в Неделю жен-мироносиц, новый царь въехал в возрождающуюся из пепла столицу. Духовенство с иконами, всяких званий люди от мала до велика встречали его. Царь с матерью прибыл прежде в Благовещенский собор; там отслужили молебен; царь принял благословение от духовных, а потом стали подходить к руке его всех чинов люди и здравствовали его на великих государствах Российского царствия. «Дай Бог, – говорили царю, – чтобы ты многолетен и счастлив был в неисчетные лета; целуем тебе все крест служить и прямить до конца живота своего!»

11 июля Михаил Федорович венчался на царство. Дмитрий Михайлович Пожарский был пожалован боярином; Минин получил звание думного дворянина. Но более их и более всех был награжден Димитрий Тимофеевич Трубецкой, боярин Тушинского вора, сподвижник Заруцкого. Он не только остался при законном царе с саном, пожалованным ему вором, но еще получил во время безгосударное от великого Земского собора вотчину Вагу, богатую область, которая была некогда у Годунова и Шуйских. И государь, еще не твердый в своей власти, утвердил ее за ним в награду за его великие подвиги и пользу, оказанную земле Русской[1093].