Тогда как в восточной части Московского государства происходила тяжелая борьба и с иноземцами, и со своими ворами, в самой столице московский государь чуть-чуть держался на своем престоле. Распространилась уверенность, что царствование Шуйского не благословлено Небом, что бедствия Русской земли посылаются за грехи царя, так же как в царствование Бориса приписывали его грехам бедствия, постигавшие Московское государство. Москва держалась против тушинского царика только оттого, что страшилась его разнородного дикого войска, а вовсе не из привязанности к своему царю, не из сознания его права. Пока еще открыт был путь сообщения с Рязанскою областью, подвоз припасов был хоть и затруднителен, да кое-как производился через Коломну. Но из Тушина послан был в январе или в феврале ротмистр Млоцкий, он стал перед Коломною и прервал сообщение. Тогда Москва, отрезанная от юга, начала терпеть сильную дороговизну и недостаток.
Цена ржи возвысилась в Москве – сырой до рубля, а сухой до 40 алтын, а воз сена стоил три рубля и выше[705].
Семнадцатого февраля сделалось против царя Василия восстание. Главными коноводами в этом деле были рязанец Григорий Сумбулов, князь Роман Гагарин и Тимофей Грязной; к ним пристали дворяне и дети боярские разных городов, находившиеся в Москве на службе. С толпою сообщников они вошли в Кремль, явились в Боярскую думу и сказали: «Надобно переменить царя Василия: он сел на престол самовольством, а не всею землею выбран!» Из бояр, сидевших тогда в думе, были братья Шуйского, его шурья и родственники – Ростовские. Понятно, что они с негодованием выслушали такое предложение. Сверх того, привержены были к Шуйскому думные дьяки Яков Карташов и Томило Луговской, заправлявшие тогда делами в Боярской думе. Другие бояре, князь Борис Лыков, князь Иван Куракин, братья Василий и Андрей Голицыны, Колычевы, были нерасположены к Шуйскому[706], но не смели согласиться сразу на предприятие, за которым еще не видно было общего желания. Поспоривши с боярами, заговорщики пошли к патриарху и звали его на Лобное место. Патриарх не отказался, он надеялся отговорить толпу. Зазвонили в набат. Народ стекался толпами на Красную площадь. Послали опять звать бояр; но из бояр отважился ехать туда один Василий Васильевич Голицын: он сам метил на престол, надеялся на высоту своего рода и значение и потому не боялся гнева Шуйского в случае неудачи. Стали на площади кричать против Василия; одни говорили: «Он тайно убивает и в воду сажает братию нашу дворян и детей боярских, и жен их, и детей их убивает; уж их таким образом с две тысячи пропало! И теперь приказал он посадить в воду братью нашу! Мы за это и встали». Патриарх в своей грамоте, писанной впоследствии, извещал, что тогда он спрашивал их: «Кого же именно казнил Шуйский?» Они не назвали имен, а про тех, которых, как говорили, Шуйский приказал бросать в воду, сказали: «Мы послали их воротить; увидите сами, как приведут их». Патриарх уверяет, что это обвинение было ложное; но летописцы вообще согласно повествуют, что Шуйский допускал тайные казни и убийства.
Стали читать грамоту; объяснялось в ней, что царь Василий выбран на царство одной Москвою, а иные города того не ведают.
«Князь Василий Шуйский не люб нам на царстве! – кричала толпа служилых. – Из-за него кровь льется, и земля не умирится, пока он будет на царстве! Хотим выбрать иного царя».
Патриарх сказал: «Дотоле Москве не указывал ни Новгород, ни Псков, ни Астрахань, а указывала всем городам Москва. Царь Василий возлюблен и выбран и на царство поставлен Богом и всеми русскими властями: московскими боярами и дворянами и всех чинов людьми, да изо всех городов при его избрании и поставлении были в те поры многие люди и целовали ему крест всею землею, чтобы ему, государю, добра хотеть и лиха не мыслить. Вы, забыв свое крестное целование, восстали немногими людьми на царя и хотите его без вины с царства свесть; а мир того не хочет и про то не ведает! Вы прежде о той вражде к нам не прихаживали и к нам о том не присылали, и мы не пристаем к вашему совету. А что вы говорите, что через него кровь льется и земля не умирится, так это делается по воле Божией, как Господь сам сказал: восстанут царство на царство и язык на язык, и будут глади, и пагубы, и труси; и теперь нашествие язык и междоусобная брань и пролитие крови совершаются по воле Божией, а не царя вашего хотением».
Убеждения патриарха остановили противников царя. Намек на то, что Москва указывает городам, должен был польстить самолюбию москвичей, и они не пристали к совету городовых служилых людей. Притом же если Шуйский избран был не всею землею, то все-таки не мог он быть низложен иначе как всею землею. С голоса патриарха в толпе начали кричать сторонники Шуйского, что смута против царя делается по наущению литовских людей, что изменники хотят сдать Москву Тушинскому вору. Когда столица была в опасности, надобно было держаться хоть кого-нибудь. Заговорщики, оставшись без поддержки, сами спаслись только бегством в Тушино. Тогда их уехало до 300 человек[707]. В числе бежавших были князь Федор Мещерский и Михайло Молчанов, убийца Федора Борисовича. Они рассказывали, что Шуйский, лежа на земле, едва умолил народ о пощаде и чуть-чуть было не прислали его москвичи к Димитрию в железных цепях[708]. Стрельцы, передавшиеся царику, говорили, будто Шуйский отпросился у народа на три недели сроком, пока придет Скопин со шведами, а Шереметев с татарами[709].
Переметчики тогда друг на друга доносили самозванцу и Сапеге: некоторые уверяли Сапегу, что предающиеся на сторону царя Димитрия делают это с хитростью, по наущению Шуйских.
Царь Василий не унывал и старался возбуждать области, писал и посылал грамоты за грамотами в разные города. За невозможностью пройти из Москвы с грамотами явно посланцы Шуйского вклеивали себе грамоты в лыжи возле лыжных ушей[710], как показывал в Путивле один перебежчик из Москвы. Такие грамоты возились в Галич, Ярославль, Кострому, Устюжну[711], Нижний, Вологду, Пермь и другие города. Всех царь Василий убеждал составлять ополчение и воевать против иноземцев и русских изменников. Грамоты эти были рассылаемы им с ноября 1608 года. Царь не ограничивался одними воззваниями к благочестию и своенародному чувству русскому, но делал распоряжения, сам назначал над ратными голов (так делалось в Вологде[712]), объявлял всем прощение за прежнее, признавал, что если кто целовал крест вору, то это делалось неволею, и обещал за верность дать льготы на многие лета, пополнить разорения и миловать свыше прежнего[713].
Весною дороговизна и недостаток в Москве стали гораздо чувствительнее. До сих пор хотя с затруднениями, но проходили в Москву кое-какие припасы из Рязанской земли, где об этом деятельно и успешно хлопотал Прокопий Ляпунов. В начале апреля в Тушине узнали об этом и послали в Коломну новые силы с боярином Иваном Салтыковым, донским атаманом Беззубцевым и несколькими литовскими ротмистрами[714], чтоб не допускать до Москвы обозов с запасами. Ценность хлеба еще более поднималась. Опять сделалось волнение. Боярин Крюк-Колычев составил заговор убить Василия: избран был для этого день Вербного воскресенья. Но каким-то образом об этом заговоре в пору узнал Василий Бутурлин и донес царю. Боярин Иван Федорович Крюк-Колычев был подвергнут пытке. С ним схвачено несколько человек. Крюк-Колычев выдержал пытку, ни на кого не показал. Его казнили, а прочих только посадили в тюрьму. Заговор не был совершенно уничтожен, и враги Василия выбирали удобный случай извести его. Носились разные слухи: кто говорил, что царя изведут в вешний Николин день, кто говорил, что на Вознесенье его застрелят[715]. По известиям русских летописей, ценность хлеба доходила уже до семи рублей[716]. Эта цифра, быть может, преувеличена, но нет сомнения, что дороговизна была так велика, что вывела из терпения народ. Дети боярские, торговцы и черные люди толпою ворвались к государю и кричали: «До чего нам дожидаться? Хлеб дорогой, промыслов никаких нет, ничего негде взять и нечем купить. До чего это дойдет? Уже нам голодною смертью помирать!» Царь обнадеживал их прибытием Михайла Скопина-Шуйского со шведскими людьми. «Дайте сроку до вешнего Николы! – говорил он. – Увидите, что Москва избавится. А вы, купцы, – говорил им царь, – продавайте жито в одну цену и не поднимайте цен; не прячьте, богачи, хлеба и не губите небогатых[717]».
В самом деле, по известию современника, дороговизны хлеба и усиления голода было причиною, между прочим, и то, что купцы, так же как и во время Бориса, пользовались всенародною бедою и припрятали хлебные запасы, чтобы сбыть их по возвышенным ценам, понемногу выпуская в продажу. На требование царя, чтоб они не возвышали цен и вывезли на продажу те запасы, которые у них собраны, купцы уверяли, что у них нет в запасе хлеба. Дело несколько поправил келарь Троицкого монастыря Авраамий Палицын, если верить его собственному рассказу. На монастырском подворье было много ржи, кстати ее приберегли. Когда цены чрезвычайно поднялись, вдруг келарь пустил свою рожь по два рубля. Купцы рассчитывали, что в самом деле может скоро прийти Скопин, тогда дело оборотится иначе и Москва освободится от осады, а тут еще путь через Коломну станет свободен, и тогда хлеб упадет еще больше в цене и по этому расчету купцы должны будут понизить цену. Но такое понижение не могло длиться долго, и притом далеко не доходило до прежних правильных цен. В первой половине мая хлеб покупали: рожь от полутора до двух рублей, овес от одного рубля до сорока алтын, круп гречневых до трех рублей, горох и коноплю до трех рублей, воз сена стоил до четырех рублей, корова для убоя от 10 до 20 рублей, баран 40 алтын, полоть ветчины 2 руб. Это были по тогдашним средствам такие цены, что многие должны были умирать голодною смертью. Был притом в Москве большой недостаток дров, и москвичи стали жечь дворы опальных людей[718].
Тогда пособил Василию князь Роман Гагарин, бывший зачинщик заговора 17 февраля. Он воротился из Тушина, где искал спасения после неудавшегося заговора, и в Москве всенародно говорил: «Не прельщайтесь на дьявольскую прелесть; в Тушине истинный вор; и все это заговор литовского короля, с тем чтобы христианскую веру попрать[719]. Я сам был в Тушине и все видел. У них страх от Михайла Васильевича Скопина: они узнали, что в Новгород пришли немецкие свейские люди, и сами думают бежать».
Это было оповещено тогда, когда уже многие на Москве колебались и думали передать столицу Димитрию. Но тут узнали, что сам тушинский царик уже не крепок, и стали надеяться на пришествие Скопина. Поддерживался дух москвичей вестями о явлениях. Рассказывали, что было такое видение: святой Сергий въехал в Москву с двенадцатью возами, полными печеных хлебов[720]. Когда распространился об этом слух, собралась толпа; слуги Троицкого подворья спрашивали: «Что это за голка?» Народ отвечал: «Старец из дому св. живоначальныя Троицы пришел к нам, на двенадцати возах хлеба печеного привезено».
В тушинском лагере по-прежнему не было недостатка, там все кипело изобилием: скота, молока, сыру было такое множество, что брошенные головы, ноги и внутренности животных привлекали из окрестностей собак, и обитатели табора терпели невыносимый смрад; пива и вина было разливное море: из монастырей навозили туда напитков, пива было так много, что его разливали, а пили только лучшие меды[721].
Зато были там другого рода неудобства: войско было не в сборе; пахолки самовольно разбегались. Товарищи стояли ротами в разных соседних городах. Лисовский бродил по восточной части Московского государства. Полковник Чиж с запорожскими казаками ходил по Смоленской земле. Мархоцкий стоял на перепутье дорог к столице. Млоцкий с Бобовским пересекали путь из Москвы в Коломну. Значительная часть полчища была под Троицею, да и оттуда многие разошлись по Московской земле. В самом тушинском таборе чувствовался недостаток ратных сил, и притом господствовало неустройство и отсутствие дисциплины. Там по-прежнему бражничали, охотились, веселились с женщинами разгульного поведения. В феврале войско забунтовало, потребовало жалованья и грозило разойтись. Царик говорил: «Я бы и рад был вам заплатить, да где же я найду. Вы все у меня из рук взяли, мне самому едва что-нибудь остается на пропитание». Тогда его до такой степени напугали, что он хотел убежать, но об этом намерении узнали и не допустили его исполнить. С тех пор он находился как будто под караулом. В таком положении дел услышали тушинцы, что на них идет боярин князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский со вспомогательными шведскими силами.