Как только весть о восстании восточных областей достигла Тушина, оттуда для усмирения отправился с отрядом князь Семен Вяземский, а суздальский воевода Плещеев получил приказание укрощать восстание в Переяславле. Сапега из-под Троицы отправил на то же дело Стравинского, потом Лисовского. С Лисовским было четыре роты поляков (в 180 человек каждая); к ним присоединились две тысячи запорожцев да тысяча человек ярославских и галицких детей боярских, еще верных вору. Они пошли на Ярославль. Этот город не успел еще восстать. Его хотел было поднять солепромышленник Данило Эйлов, нидерландец по происхождению, но православной веры; он снарядил на свой счет отряд, вооружил луками, топорами и копьями, но посланный против него Лисовским отряд уничтожил это восстание в зародыше. Тысяча человек погибли в солеварне Эйлова. Несколько возмутившихся деревень были сожжены. Сам Эйлов спасся с тремя дочерьми в погребе и остался жив по ходатайству верного Димитрию иноземца Шмитта, заплативши за себя 600 талеров откупа[654].

Ополчения Галицкого уезда и галицких пригородов пошли против Лисовского, но, не доходя до Ярославля двух верст, дети боярские, галичане и костромичи, испугались, передались Лисовскому и начали отнимать галицкий «огненный наряд», чтобы перевезти его на сторону Лисовского, а посошные люди солигалицкие, галичане, галицких пригородов бежали назад, стараясь увезти наряд с собою. Лисовский, усилив свой отряд изменниками, погнался за ними до Костромы. Здесь бегущие крестьяне, подкрепляемые костромскими силами, дали бой, но костромские дети боярские, которые вышли было к ним на помощь, изменили подобно своим товарищам под Ярославлем, и крестьяне разбежались вновь. 29 декабря Кострома сдалась. Тут к Лисовскому пристали и остальные костромские дети боярские, не хотевшие служить Шуйскому[655].

За Костромою был взят Галич; посад был сожжен. Люди разбежались в леса. Крестьяне из Галицкого уезда бежали к северу и строили засеки в лесах. Из Галича Лисовский послал Пулковского в Соль-Галицкую привести к вере Димитрию жителей и наложить на них окуп – 250 рублей, за то, чтобы не разорять их. Лисовский расчел, что, чем жечь и истреблять их имущества, гораздо лучше продать их им самим. В Соли-Галицкой, около посада, острога вовсе не было, а в городе стены сгнили; недоставало ни наряда, ни пороха. Поэтому защищаться не было никакой возможности. Одни из жителей убежали в засеки; другие же, получив предложение Лисовского, должны были, по выражению их самих, «с правежу животишки свои исценя, да те деньги собрав, в откуп дать, чтобы из Галича воры к ним войною не приходили и домов их не разоряли и не пожгли, и жен и детей не поругали»[656].

Трудно было пуститься зимою в далекий путь на север, когда жители готовы были встречать гостей недружелюбно. Лисовский, довольный тем, что задал острастку непокорным, воротился в Тушино, и восстание открылось с большею силою. Еще когда Лисовский усмирял Кострому и Галич, оно возникало в других городах. 15 декабря поднялось Пошехонье; там устроил дело вологжанин Ларион Монастырев; он привел ко крестному целованию детей боярских и волостных людей Пошехонского уезда на имя царя Василия. Восстали около того же времени уезды Кашинский, Бежецко-Верховский и Городецкий. На Устьрецком стану 21 декабря переловили поляков, собиравших побор; послали по волостям и погостам приводить жителей к крестному целованию царю Василию; отправили грамоты в Тверь и Торжок с увещаниями стоять против воров и изменников и против польских и литовских людей[657].

На Устюжну пошло из Углича ополчение, составленное из черкас, немцев и русских воров. Против них пошли избранный в Устюжне воеводою прибывший из Москвы Андрей Петрович Ртищев да присланный из Белоозера на подмогу Фома Подщипаев; они были наголову разбиты у деревни Батеевки 5 января, и по следам их подошли неприятели к Устюжне; но тогда, говорят, был пономарю церкви Рождества Богородицы глас: «Не устрашайтеся, православные христиане, не отпадайте, не дам дома своего на разорение иноплеменным». Враги отошли от Устюжны и не взяли ее, хоть в ней почти не было укреплений. Устюжняне приписывали это событие заступничеству Богоматери. После того они принялись укреплять посад, прорыли ров, вколотили надолбы, набросали подметных каракуль (железных фигур для порчи ног у неприятельских лошадей), готовили пушки, пищали, ядра и дробь и послали в Новгород просить пороху; на их счастье, успели им доставить порох, а между тем на них шел другой – посильнее – отряд из Тушина под начальством поляков Петрицкого и Казановского. Не доходя до Устюжны, они послали в город грамоту, приглашая устюжнян покориться и повиниться. Но устюжняне не послушали. В рать у них набилось много разных людей, но мало таких, которые были сведущи в ратном деле. Враги подступили в ночь с 2 на 3 февраля, постреляли по острогу, сожгли оставленную часть посада с двумя церквами, отошли на место, называемое Подсосенье, за версту от Устюжны, и 4 февраля перед рассветом двинулись оттуда со щитами и возами, нагруженными соломою с серой для сожжения стен. Но тогда священники вынесли икону Богоматери к воротам, посвященным имени св. Димитрия (вероятно, потому, что там стояла икона этого святого), куда направляли приступ. Рассказывали: когда священники пришли в церковь за этой иконою, она сама двинулась со своего места и стала посреди церкви. Когда икона появилась на стене, это так воодушевило устюжнян, что они начали дружно отбиваться, и воры отступили. Осажденные сделали вылазку, отняли у них медную пушку и взяли в плен пушкаря по имени Капуста, которого рассекли на части, и голову его воткнули на высокое дерево. 9 февраля усиленные новым отрядом враги снова пошли на приступ с разных сторон; граждане опять обратились к Богородице, и враги снова отступили. Тогда часть их, наскучив неудачами, ушла за реку Мологу, а другая, отступив в Подсосенье, на другое утро опять сделала нападение. Враги с криком пускали в острог стрелы с зажженною соломою, лезли на стены острога, а горожане лили на них кипяток с калом. Горожане стали было терять дух, но священники вынесли снова образ Богоматери при колокольном звоне на стену, – набрались устюжняне мужества, отбивались дружно и отняли у врагов знамя. Враги отступили и уже не нападали на город. Устюжняне в память этого события установили празднество в честь Богородицы, февраля в 10-й день[658].

На другой стороне шуяне, разбитые Плещеевым, собрались в новое ополчение под начальством костромича Федора Боборыкина. К нему пришел на помощь из Юрьева со своею шайкою чарочник Федор Красный. Плещеев выступил против них. Они заперлись в селе Данилове. 11 февраля был бой; суздальский воевода был разбит и бежал в Суздаль. Боборыкин погнался за ним, но ему не удалось взять Суздаля[659]. Большая шайка воровских людей разбила черных людей в селе Даниловском, взяла острог приступом. Много народу пропало.

Присмиревшие костромичи тотчас после ухода Лисовского, услышав, что к ним идет помощь из Вологды, поднялись в первых числах марта и начали мстить своим детям боярским, которые изменили общему делу. До двухсот человек замучили; не пощадили их жен и детей, обрезывали у младенцев руки и ноги и вкладывали матерям в рот, разрезывали беременных жен изменников, сдирали с живых кожи[660]. Оставленный Лисовским воровской воевода Вельяминов успел с ратными людьми запереться в Ипатьевском монастыре. Вслед за Костромою восстали снова Галич и Соль-Галицкая. Приговорили собрать по двадцати человек с сохи, готовились идти все своими головами. Галичане послали гонцов в северные города, извещали, что литовские люди и русские изменники воюют села, разоряют церкви, обдирают образа, бьют крестьян, бесчестят женщин[661].

Умоляли о помощи. Писали, что литовские люди и воры намереваются идти на Вологду и на Сухону воевать дальние места. По таким отпискам устюжане и сольвычегодцы собрали вновь по 5 человек с малой сошки на «заставу» и послали в Вологду на соединение с ополчениями Вологды и Тотьмы. Кроме устюжан и сольвычегодцев, белозерцы, чарондцы, каргопольцы, жители берегов Ваги и Двины собирали ратных людей и отправляли в Вологду. Этот город сделался сборным средоточием восстания для всего Севера. Со времени открытия Беломорского торгового пути Вологда быстро возвышалась и богатела. Она была главным перевозочным местом между Белым морем и Москвою. Зимою съезжались туда подводы с товарами для отправки весною к морскому порту, а осенью скоплялись привезенные водою иностранные товары и с наступившим зимним путем развозились конно в Москву и по всему государству. Понятно, что при таком положении дел в Вологде образовались капиталы; купцы, как и везде зажиточные люди, держались Шуйского и только в крайнем случае, ради спасения своих имуществ, уступили было черни и присягнули вору. Но теперь, когда они стали увереннее, что дела Шуйского поправляются, что черный народ, испытав обманчивость надежд на Димитрия, не стоит больше за это имя, они стали помогать восстанию всеми силами. Торговцы давали деньгами. Большая потребность досчаников и подвод привлекала туда много рабочего крестьянского народа. Образовалась привычка у народа скопляться в Вологде. От этого из Вологды удобнее, чем из другого места, было расходиться воззваниям и собирать в Вологде ратных людей. Сверх того, Вологда на Севере имела и религиозное значение. Там и в окрестностях ее было много святыни. Тогда распространили слух, что св. Димитрий Прилуцкий у своей гробницы явился некоему старцу, велел ему взять свой образ и привезти в город. Вологодский владыка, вологодский воевода Пушкин, все ратные люди, собравшиеся в Вологде, и много народу встретили этот образ на площади 4 января, поставили его в церкви Св. Спаса и дали обещание в воспоминание этого события построить на площади храм Св. Димитрия Прилуцкого[662].

Несмотря, однако, на всеобщую решимость восстать всем миром за Русскую землю, не обошлось без смут и ссор между городами. Тотьма не ладила с Вологдою. Воеводу Пушкина и дьяка Воронова за то, что они прежде приводили ко кресту на верность вору, обзывали изменниками. Один из воров, пойманный и присланный в Тотьму, показывал на Пушкина, будто он тайно сносится с ворами и обещает сдать Вологду, когда будет послано туда воровское войско[663]. Устюжане, не присягавшие вовсе Димитрию, не могли простить вологодским начальным людям их временной шатости и посылали в Вологду отписки, обращаясь прямо к вологодцам и не упоминая вовсе о воеводе и дьяке, так что вологодцы в своей отписке к устюжанам должны были заметить и уверять, что воевода Пушкин и дьяк Воронов обо всем радеют единомышленно с вологодцами[664]. Сверх того была неисправность в поставке средств к содержанию рати. Сборные ратные люди получали жалованье помесячно из тех городов и уездов, откуда были высланы в Вологду на сбор; но усольские ратные люди жаловались, что им не присылают к сроку жалованья, и грозили разойтись по домам[665].

Вообще, на словах оказывалось рвения больше, чем на деле. Так, Пермь то и дело что присылала отписки с уверениями в непоколебимой верности царю Василию, но ратных сил не присылала. Устюжане и сольвычегодцы не один раз выговаривали пермичам, что они только на словах показывают свою верность. Вообще, чем дальше лежали от Москвы области Московского государства, тем меньше были привязаны к его средоточию. Во-первых, громада сельского населения состояла там в большем размере из покоренных инородцев, которые, разумеется, не имели сердечной любви к Москве, для которых существование и крепость Московского государства не составляли важной потребности, которым было все равно: будут ли править ими русские или поляки, Димитрий или Василий, будут ли они, наконец, принадлежать Москве или другому какому-нибудь центру; во-вторых, самое русское население, еще редкое в то время, состояло в значительном количестве из таких переселенцев, которые выходили из места своей родины не с приятным воспоминанием о прежнем житье, напротив, по опыту находили, что чем дальше от средоточия московской жизни, тем живется привольнее и легче, и не связывались с ним путем тесных, добровольных сношений. От этого у них на первом плане стояли свои, местные выгоды и ценились ими выше государственных. Таким образом, жители отдаленных городов во время всеобщего бедствия Московского государства не стеснялись извлекать себе выгоды из печального положения соотечественников. Так, верхотурские жилецкие люди доставляли служилым людям, шедшим на войну за веру и Русскую землю, хлеб с песком и камешками. Оттого и содействие северо-восточного края в деле восстания было слабо. Уже 17 марта устюжане жаловались, что из Пермской земли войска не прислано вовсе. Только и пришло, что несколько охочих людей. В конце марта из Кайгородка, Вымской земли и Соликамской пришло еще всего 96 человек[666].

Несмотря на все это, все-таки в марте собралось в Галиче ополчение: оно преимущественно состояло из поселян. Часть была на лыжах, часть на лошадях. Надежных воевод не было. Ополчение разделялось на десятки, состояло под начальством выбранных голов и было совсем не способно к битве с опытным, настоящим войском. Люди военные, дети боярские Галицкой земли и галицких пригородов объявились уже в измене: им не верили, хотя они и давали повинные за своими руками, – их засадили в тюрьму[667]. В апреле над этим ополчением выбран был воевода Давыд Жеребцов; оно двинулось к Костроме и 1 мая осадило Вельяминова в Ипатьевском монастыре.

Между тем с другой стороны продолжал дело восстания Нижний Новгород. По возвращении Лисовского из Галича, из Тушина в январе послан был князь Семен Вяземский с ополчением подымных (т. е. собранных по числу дымов, или домов) людей. Против него вышел Алябьев, вступил в бой и победил. Сам князь Вяземский попал в плен, и в Нижнем Новгороде его повесили, не сносясь даже с царем Василием. Победивши Вяземского, неутомимый Алябьев со своими нижегородцами пошел на Муром. Муромцы принесли повинную. Литовские люди и русские воры бежали оттуда во Владимир. Ободренные приближением нижегородцев, окрестные черные люди удвоили свою готовность к восстанию; новые шайки появлялись; прежние возрастали. Противная сторона не только не опомнилась, но еще больше раздражала народ наглостью и бесчинствами. Ярославский воевода князь Борятинский писал в Тушино к своему царику, что он живет в больших бедах. С одной стороны ему угрожают мужики, поднявшиеся против Димитрия за Шуйского, а с другой – литовские люди, казаки и свои сторонники русские бесчинствуют и раздражают народ; он просил прислать побольше польских и литовских людей для обережения, но в то же время просил вывести польских и литовских людей из сел, признающих власть Димитрия, и дозволить им опустошать села державшихся Шуйского владельцев (изменничьи)[668]. Точно так же суздальский воевода Плещеев и владимирский Вельяминов жаловались Сапеге на грабежи и убийства, чинимые в их уездах жителям от литовских и русских загонных людей. Напрасно просили Сапегу писать к ним с великою угрозою. Те же воеводы нуждались в ратных людях и просили о их присылке, а пришедшие ратные люди делали то же, что делали загонные[669].

Одни толпы поднимались за Шуйского и за Московское государство против иноземцев и своих, которых они называли изменниками; другие (из детей боярских и татары) поднимались за Димитрия, называли изменниками тех, которые служат Шуйскому. И те и другие вооружались под знаменем веры и правды; и те и другие обвиняли своих врагов, что они ругаются над Божьими церквами и образами[670]. Таково было состояние края в окрестностях Владимира и Суздаля, когда из Мурома в конце марта Алябьев послал отряд ко Владимиру и 700 человек стрельцов и казаков под главным начальством воеводы Микулина[671], присланного Шереметевым с Низу.

Владимирцы, которым уже трудно стало терпеть своевольства, грабежи и всякого рода насилия от воровских людей, взволновались, отложились от вора и целовали крест Василию. Воевода Вельяминов, по русским известиям, не успел счастливо уйти, как это удавалось его товарищам в иных городах. Его поймали, повели в соборную церковь и предложили ему поновиться (исповедь). Его духовный отец поновил его, потом вывели его на площадь и сказали владимирцам: «Вот враг Московского государства». Его убили каменьями. Немедля целовали крест царю Василию и отправили челобитную с повинной[672]. По польским известиям[673], Вельяминов сначала сдался рати Шуйского и вышел к ней с хлебом-солью, был оставлен на воеводстве, а потом, когда приступили к Владимиру сторонники Димитрия, стал с ними сговариваться, как сдать им город; они ему не поверили, подозревая, что он поставил засаду и хочет их заманить для того, чтобы, как они войдут в посад, на них со всех сторон ударить и стеснить. Но оба эти известия согласимы. Вельяминов, призвавши Шуйского, может быть, и в самом деле хотел заманить врагов и погубить и для этого с ними сносился, но народ, узнавши про это, счел его изменником и убил.

Вскоре после того отпал от вора Ярославль. Вот как было дело. Составленное в Вологде, как выше рассказано, ополчение пошло к Волге под начальством присланного к нему от Михайла Скопина-Шуйского воеводы Никиты Вышеславцева. Это ополчение достигло в марте города Романова. Дворяне и дети боярские этого уезда держались вора, черные люди – царя Василия; между двумя сторонами сделался бой; одолели черные люди[674] и пристали к Вышеславцеву. Город Романов был взят. Романовские татары, сторонники вора, бежали. Из Романова Вышеславцев разослал гонцов по окрестностям с грамотою, где уверял, что называющий себя Димитрием вор и богоотступник. «Сами видите, что деется, – писал он, – матерей ваших и жен на постелю емлют, и дома ваши разоряют, и вас побивают»[675]. Сторонник вора литвин Петр Головин вышел было против него с подымными людьми, согнанными насильно из сел и деревень, но эти воины, как увидали идущих против себя своих братий, перешли на их сторону. Головин едва ушел в Ярославль. Романовцы гнались за ним, но не догнали[676]. Ополчение двинулось из Романова к Ярославлю[677]. Тут стали приставать к нему дети боярские и казаки приволжских городов и ярославцы. Вышеславцев остановился близ Ярославля, в селе Егорьевском. Русские сторонники тушинского царя с литовскими людьми и казаками 7 апреля под начальством Самуила Тышкевича подошли к стану Вышеславцева; но, когда началась битва и неопытные в ратном деле крестьяне, так называемые лесники, стали подаваться, ярославские дети боярские, стоявшие в задней части рати Тышкевича, ударили сзади на поляков и на своих воров, а спереди напер на них Вышеславцев с воеводами Овсеем Резановым и Федором Леверьевым: они были разбиты наголову[678]. В Ярославле сделалась тревога.

Этот торговый город, стоявший на перепутье торгового сообщения Москвы с Белым морем, был населен русскими купцами и иностранцами. Для сохранения своих товаров и капиталов они присягнули Димитрию, не видя впереди, чтобы Шуйский мог взять верх. В Ярославле было значительное число иностранных торговцев, приобретших там оседлость, немцев и англичан, для которых, разумеется, по отношению к Московскому государству не существовало нравственных убеждений. Скоро пошли на жителей тягости за тягостями. Они доставили в тушинский лагерь 30 тысяч рублей готовыми деньгами. На них наложили повинность снарядить на свой счет тысячу конных ратных людей; сверх того они должны были давать съестные припасы поставленным в городе ратным людям; наконец, паны-браты, как называет их немец, посоветовавшись, сочли не нужным платить ярославцам за товары, а стали у них брать без денег: что кому понравится, тот и берет себе в первой лавке. Чуть не по нраву русский поляку – поляк его бьет, а иногда и русский поляка отколотит. Кроме того, в этот город, который славился изобилием всякой роскоши, приезжали нарочно из тушинского обоза за припасами к царскому обиходу. Так, в ноябре 1608 года приезжал туда стряпчий Щепин собирать царику сахар в головах и разные пряности и лакомства. С ним были его холопи и донские казаки. Двое удалых посадских да двое монастырских слуг подобрали себе товарищей и зазвонили на всполох: набралось до тысячи человек, напали на двор, где остановился стряпчий, разбили ворота, разломали забор; сам стряпчий ушел, преследуемый ругательствами; одного из его слуг убили, другого ограбили; взяли и у стряпчего все, что он вез своему царю из Ярославля[679]. Такие вспышки повторялись и после; возмущения оканчивались грабежом; грабители спасались бегством, а поляки и русские сторонники «вора» после того сильнее утесняли остальных жителей, и день ото дня положение ярославцев было невыносимее. Это было поводом к тому, что все жители Ярославля заволновались, едва только подошел к городу Вышеславцев.

Воевода князь Федор Борятинский с дьяком Богданом Сутуповым напрасно хотели удержать город в повиновении Димитрию. Они связали двух приверженцев Шуйского, волновавших город; но потом сами, спасая собственную жизнь, убежали; за ними последовали сторонники вора. Литовских людей, которые там находились, побили; успел убежать их начальник Тышкевич[680]. Начальство в Ярославле приняли князь Петр Ахамашуков да Григорий Тушин[681]. 8 апреля ярославцы встретили Вышеславцева с образами, с хлебом-солью. Город, а за ним и уезд его целовали крест Василию[682].

По примеру Ярославля отпали от вора Молога, Рыбная Слобода, города Бежецкий Верх, Кашин (уезды этих городов прежде отпали). Углич, уже раз отпадавший от вора, теперь опять находился во власти его, но, как только стало подходить к нему русское ополчение, посадские и дети боярские подвиглись идти навстречу землякам с хлебом-солью: тамошний воевода тушинского царика Ловчиков бежал без оглядки с двумястами разнородного сброда. Угличане пошли на Колязин монастырь; тамошний игумен держался вора, и самый монастырь был защищаем ратными силами из русских приверженцев вора. Угличане были отбиты.

Повсюду тяглые люди составляли шайки, избирали голов, целовали крест стоять единодушно против врагов веры и Московского государства, били литовских людей и русских изменников. Дворяне и дети боярские следовали за ними: кто волею, кто неволею. Вообще не они клали начало восстанию. Тягость поборов и произвола в обращении падала на тяглых, а потому-то они, обманутые в своих надеждах, ненавидели Димитрия. Роли перемешались. Димитрий переставал быть царем черни. Дворяне и дети боярские, уступивши черной толпе неволею, привыкали к новому царю, потому что при нем порядок оставался все тот же для их пользы; они получали поместья и от Димитрия, и от Сапеги, и очень многих это привязало к воровскому делу. Они бы держались за это дело дружнее, если бы в раздаче поместьев не происходило путаницы; но из них один под другим рыл яму, один выпрашивал себе поместье, данное уже другому, для этого описывал своего соперника изменником, и по таким челобитьям одно и то же поместье давалось нескольким лицам. Новый владелец выгонял прежнего силою и через несколько дней сам был выгоняем тем, кто получал грамоту после него на то же поместье, а иногда получивший поместье по грамоте Сапеги терял его оттого, что являлся с вооруженною силою другой дворянин или сын боярский с грамотою от царика. Таким образом, из сословия дворян и детей боярских быстро накоплялись недовольные правительством Димитрия, и они легко приставали к ополчению черных, поднявшихся против Димитрия. Также добровольно приставали к ним и те, которые сами были разорены или оскорблены от своевольных жолнеров. Но большинство служилого сословия, признавши Димитрия, тогда еще неохотно отлагалось от него, потому что еще не видело, чтобы сила его падала, а противная возрастала, и готово было отстать от него только тогда, когда уверялось, что он не крепок, или когда накопившаяся сила черни брала верх.

Новые успехи восстания не могли остаться без противодействия с воровской стороны. Узнавши об отпадении Поволжья и Владимира с его соседними городами, Сапега отправил снова Лисовского, Стравинского и Будзила. Соединившись с суздальским воеводою Плещеевым, они подошли ко Владимиру 6 апреля, простояли под ним шесть дней и отошли. Город считался крепким, осыпь была велика, орудий много. У владимирцев был тот самый наряд, который находился прежде у Вельяминова, а у осаждавших не хватало силы. Притом владимирцы решились защищаться отчаянно. «Эти изменники сели на смерть», – доносил о них своему Димитрию Плещеев[683]. Лисовский отошел от Владимира и отправился к Ярославлю. Вперед него пошли туда Будзило и ростовский воровской воевода Иван Наумов. В ополчении, шедшем на Ярославль, было больше всего русских воров, а также немало черкас (малороссиян) и татар. Были дети боярские из восставших городов: Ярославля, Пошехонья, Вологды, но немного[684]. Ярославцы отрядили заранее на реку Пахну, верст за семь от города, заставу – охранять переправу через реку близ двора, принадлежавшего Спасскому монастырю. В то время, по причине весеннего разлива, неудобно было переправиться в ином месте. Четыре дня застава не пропускала литовских людей, но они тем временем высмотрели удобное место пониже, навели мост и оставили у прежней переправы ярославских и романовских татар и донских казаков отвлекать ярославцев, а сами 30 апреля перешли через построенный ими мост и ударили в тыл заставе, охранявшей переправу и занятой битвой с оставленными на переправе татарами и казаками. Застава была рассеяна. Ратные люди, вышедши из Ярославля, бились целый день до вечера и ушли в город. Будзило сжег Спасскую Слободу и подступил к большому (внешнему) острогу. На другой день, 1 мая, острог был взят. Изменил служка Спасского монастыря Григорий Каловский, отворил Семеновские ворота и пустил в острог врагов[685].

Они зажгли посад, входивший в окружность большого острога. Вышеславцев и с ним присланный от царя другой воевода, Сила Гагарин, засели в меньшем остроге, иначе в середнем, которым окружена была внутренность торгового посада, да в городе, иначе в кремле. Там, кроме московских и астраханских стрельцов, присланных Шереметевым, и владимирцев, было много поволжских поселян под начальством Беляка Нагавицына из Кинешмы и Семейки Свистова, Шуйского холопа[686]. Будзило делал сильные приступы в день по два и по три раза. Третьего или четвертого мая приступы длились целый день и ночь. Часов в 12 ночи с четвертого на пятое число мая, когда рать Будзила шла на приступ с огненными приметами и со смоляными бочками, чтобы зажечь средний острог, ярославцы дружно сами сделали вылазку, побили приступающих, отняли у них зажигательные снаряды и знамена и набрали пленных[687]. На другой день Будзило отошел. Ярославцы думали, что Бог избавил их, как вдруг, 8 мая, снова появились прежние враги и с ними Лисовский со своею пестрою шайкою в виду Ярославля. Несколько человек из его шайки перешли к осажденным и объяснили, что Будзило, отошедши от Ярославля, встретил на дороге Лисовского с прибыльными людьми, пришедшими из Ростова. Опять начались приступы по два и по три раза в день. Литовские люди не хотели уходить, пока не возьмут города; «…всем ворам Ярославль стал болен добре», – говорит в своей отписке воевода[688]. Ярославцы защищались отчаянно, хотя у них уже недоставало пороха. Они написали об этом в Вологду, в Усолье, просили также о прибавке ратных людей. Вологжане писали об этом в Соль-Вычегодскую и в поморские города. Но пока помощь могла быть доставлена в Ярославль из северных городов, город мог быть взят. Отбиваясь от беспрестанных приступов, ратные люди, сидевшие в осаде, теряли товарищей, а те, которые продолжали биться, жаловались еще на то, что им не платят жалованья; плата же эта должна была поступать из северных городов, откуда преимущественно набирались и присылались ратные люди. Пытались димитриевцы склонить ярославцев к сдаче мирным образом. Взялся за это ярославский торговец Иоганн Шмитт, за доброжелательство к Димитрию принужденный бежать из города и теперь находившийся с Лисовским. Этот обруселый немец подъехал к стенам Ярославля и держал такую речь: «Подумайте, братцы, не доводите себя до кровопролития. Царь Димитрий милостив и простит вас, и вперед вам уже не будет насильств от польских людей. Царь пришлет к вам важного господина, которого все будут слушаться». – «А подойди поближе к воротам», – закричали ему. Шмитт подошел; его схватили, увели в город, сварили в котле меда и выбросили на съедение собакам. Спасенный им недавно Данило Эйлов не только не заступился за него, но еще возбуждал русских к казни[689]. К счастью ярославцев, Лисовский, простояв до 22 мая у Ярославля, по просьбе воровского воеводы Вельяминова, сидевшего в осаде в Ипатьевском монастыре, отошел к Костроме, а Наумов ушел к Ростову набирать новые силы[690].

Между тем по просьбе ярославцев прибыли к ним свежие силы из Вологды, Устюга, Вятки и других городов[691]. До половины мая Вологда и Устюг пять раз присылали свежие силы. За невозможностью скоро собрать ратных людей по сохам, делали займы, нанимали вольных охотников и посылали их в Ярославль. Не доходя до Костромы, Лисовский повернул к Кинешме: туда приступало новое ополчение, вероятно, на помощь Жеребцову, осаждавшему Вельяминова. Сила при нем состояла из поселян окрестного края (галичане и унжены, и кологривцы, и парфеньевцы, и судайцы – многие мужики) и служилых людей костромских и галицких детей боярских и стрельцов нижегородских и сибирских[692]. В Кинешме был жестокий бой, предводитель ополчения Федор Боборыкин был убит. Литовские люди взяли Кинешму, истребили ее и на городище отбивались десять дней от нового ополчения, которое прибыло от Юрьевца-Повольского. Наконец они пробились и пошли к Костроме; часть войска шла берегом на лошадях, а часть на судах по Волге; но за последними на судах гнались русские и бились с ними три дня и, должно быть, значительно вреда им нанесли, потому что, уходя на судах из-под Кинешмы, под Костромой Лисовский не имел судов для переправы. Тут с ним соединился снова Иван Наумов с свежими силами. Кострома занята была Жеребцовым; воры сидели в Ипатьевском монастыре. Жеребцов до этого времени приступал к монастырю несколько раз, и все напрасно; он решился осадить его и принудить к сдаче голодом. Он прокопал около монастыря ров от одного заворота реки Костромы до другого; потом прокопал подобный же ров еще теснее. Сидевшие в монастыре успели как-то дать знать своим под Ярославль. Пришедшие на помощь им Лисовский и Наумов стояли на противоположном берегу Волги, в селе Селище и долго не могли раздобыть судов. Пока они искали лодок и плотов, Жеребцов стрелял по ним через реку. Так прошло две недели. Наконец Наумов и Лисовский отошли от Костромы, когда услышали, что Шереметев посылает против них ополчение с Низу. Наумов и Лисовский думали удобнее переправиться через Волгу ниже. Они двинулись к Юрьеву-Польскому, и, не доходя тридцати верст, ополчение, посланное Шереметевым, напало на них близ села Решмы, когда они стали было переправляться. Русские напали на них на судах и жестоко поразили Наумова, который думал было укрыться на острове; у него отняли и оружие, и все запасы, и лошадей, а те, которые остались живы, переплыли обратно, босые и голые[693]. Лисовский с Наумовым ушли назад, услыхавши, что за отрядом, разбившим Наумова, следовал с войском боярин Шереметев.

Боярин Федор Шереметев всю зиму с ратными людьми удерживал в повиновении Казанскую и Вятскую земли. Там главными сторонниками вора были инородцы, татары и черемисы: их поднимала вообще ненависть к русским, ненависть побежденных к завоевателям. Шереметев разбил черемису под Чебоксарами 22 декабря, а потом под Свияжском 1 января рассеял большое скопище черемис, татар, чуваш, мордвы и русских воров, ставших с инородцами заодно. Это скопище составилось из уездов Цивильского, Чебоксарского, Свияжского, Кокшайского, Алатырского и Арзамасского. Государевы люди их топтали и кололи как свиней и наложили трупов верст на семь, говорит современное известие[694]. В отдаленных краях Московского государства поляки и казаки не успели дать себя знать, поэтому тут упорнее держались вора, чем в краях ближе к Москве. В конце февраля (22-го числа), когда уже восстание охватило столько уездов и земель, из отдаленного Саратова прибыли посадские к царику с изъявлением покорности[695]. Оттуда доставил в Тушино князь Владимир Бахтеярович Ростовский с казаками двух самозванцев. Было их трое: один, Август, назвался сыном царя Ивана Васильевича; другой, Лавер или Ларка, – сыном царя Федора Ивановича; третий – Осиновик – сыном царевича Ивана Ивановича (убитого, как известно, родителем в припадке запальчивости). Осиновика казаки за что-то невзлюбили и повесили, будучи еще на Волге. Первые двое приведены были в Тушино. Неизвестно, поневоле ли привели их туда или они сами добровольно поехали к тому, кого должны были признавать за своего родственника. Тушинский вор показал тогда свой царский гнев за то, что люди низкого звания осмеливаются называться ложно царственными именами. Один из них на самом деле был боярский холоп, другой – пашенный крестьянин. Димитрий приказал их обоих повесить на дороге, ведущей из Тушина к Москве[696].

После победы Шереметева, в начале марта, пошло на Казань новое воровское ополчение, составленное из татар, чуваш, черемис и мордвы, и русских детей боярских, и стрельцов Алатыря, Ядринска, Арзамаса, Темникова, Касимова. Надобно заметить, что многие, считавшиеся в числе русских служилых в этом краю, были также инородцы по происхождению, но, принявши крещение, были верстаны в служилые и наделены поместьями.

Одиннадцатого марта в селе Бурундуке, на горной стороне, посланные от Шереметева головы разбили наголову это разнородное ополчение, взяли много пленных, побрали знамена и набаты. Эти неудачи разделили инородцев; одни шли за Димитрием, другие, видя, что счастье не везет тем, которые шли за Димитрия, приставали к Шереметеву. Таким образом, толпы черемис, чуваш, мордвы, вотяков, татар собирались шайками, пытаясь идти на Шереметева, а Шереметев высылал бить их отряды, в которых были также черемисы, чуваши, мордва, татары[697]. Темниковские татары поддались Димитрию, а в марте писали, что на них идет татарская сила, жжет села и убивает людей за Шуйского.

Устроивши таким образом до некоторой степени понизовый край, Шереметев прибыл в Нижний и, услышав, что восстание распространилось, решился идти ему на помощь; он двинулся в Муром, а оттуда в Касимов. Касимовский царь держался Димитрия. Шереметев осадил Касимов и взял его после упорного сопротивления. Тогда освобождены были узники, содержавшиеся в этом городе из разных мест за приверженность к царю Василию[698]. Из-под Касимова Шереметев пришел во Владимир и стал в этом городе. Несколько сот молодцов поплыли из Владимира по Клязьме, чтобы пробраться до Москвы; но Сапега узнал об этом и послал отряд в пятьсот человек содержать караул по Клязьме, чтобы не пропустить их. Река Клязьма в то время была обычным путем между Нижним и Владимиром, и, перехвативши путь, Сапега приказывал также ловить купцов, которые плыли из Нижнего во Владимир.

Все это время междоусобной войны сопровождалось разорениями и варварствами в восточном крае с обеих сторон. Разъяренный народ не щадил литовских людей и своих русских противников, сторонников Димитрия, считавшихся изменниками Русской земле. С остервенением кидали польских жолнеров под лед и кричали: «Вы, глаголи, пожрали наших коров и телят; ступайте теперь в Волгу, обжирайтесь там рыбы!»[699] Свирепствовали зверски воины Лисовского: непокорным всякого возраста, всякого звания привязывали на шею камни и бросали в воду, расстреливали их из самопалов, иным перебивали ноги; совершали самые невообразимые неистовства и над старыми, и над малыми. Так расправлялись с непокорными. Но там, где жители служили Димитрию, положение их было мало чем лучше. В войске тушинском было множество челяди – пахолков; они не слушали своих господ, убегали от них, составляли шайки и своевольничали. Сотнями таскались они по Московской земле и сновали преимущественно там, где жители были еще покорны, т. е. в Суздальском и Ростовском уездах и по украинным местам. Напрасно требовали паны, чтоб они воротились. Пришлось посылать роты для их усмирения. Несколько старшин, избранных этими молодцами, были схвачены: их посадили на кол посреди тушинского обоза[700]. От того не легче было земле Русской: свои изменники терзали ее пуще иноземцев. Не раз случалось, что, когда у пришельцев возбуждалось чувство человеколюбия, Московского государства воры называли их за то бабами и щеголяли своею бесчувственностью и зверством. Кровавые сцены происходили беспрестанно на всей широкой земле Русской. Там людей сбрасывали с городовых башен или с крутого берега в воду, там жарили на огне малых детей перед глазами родителей, вырывали у матерей от груди младенцев, разбивали их об угол или втыкали на колья, с насмешками показывая их матерям. Хватали молодых и красивых девушек и молодок и насиловали их; иные тут же под тягостью насилия от срама и страданий кончали жизнь, другие, барахтаясь от насильников, зарезывали сами себя ножами или, вырвавшись от врагов, бросались с берега в реку, потому что некуда было им укрыться. Иногда бежавшая мать в припадке бешеной тоски, не в силах будучи терпеть долее крика и плача голодного ребенка своего, сама задавливала его своими руками, зажимая ему рот, чтобы прекратить его крик, который могли услышать злодеи и нагнать ее. Немало погибло тогда молодцов за то, что не могли удержаться от негодования при виде осквернения родительниц своих от блудных беззаконников и растления сестер своих. Повсюду пожары и истребления. Казаки и русские воры не только грабили то, что им годилось, но уничтожали все что ни попадало без всякой нужды, ради одной злобной потехи: метали в воду и в грязь съестные припасы, рубили и жгли домашнюю утварь и всякое имущество. Лишенные крова, одежды и пищи, бедняки скрывались в непроходимых лесах, прятались там в ямах и доставались в жертву если не злодеям, то диким зверям или погибали медленною и мучительною смертью от голода[701]. «И пременились тогда, – говорит современник, – жилища человеческие в жилища диких зверей: медведи, волки и лисицы стали обитать на местах сел человеческих, и хищные птицы из дремучих лесов слетались над грудами человеческих трупов, и горы могил воздвигались на Руси»[702]. «Несколько сот тысяч москвитян погибло тогда, – говорит современный польский стихоплет[703], – кроме детей и младенцев. А сколько погибло, сколько осрамлено женщин и девиц! Сколько награблено народного достояния! Все это за негодного Шуйского». «Камень бы заплакал о тогдашних бедствиях земли Московской», – говорит очевидец, немец[704]. К пущей беде и разорению, в этот год крымцы набегали на южные пределы государства три раза, сжигали деревни, угоняли много скота, взяли в плен толпы молодежи. Они шли как будто помогать царю Василию, но делали Московскому государству не меньше вреда, как поляки и черкасы, служившие тушинскому царику.