Заговорщики не спали. Шуйский еще до света разослал некоторых, назначив, кому где быть: одни должны быть готовы на Красной площади, чтоб идти на дворец, другие – по улицам в назначенное время волновать народ. Дождались солнечного восхода. Это было самое удобное время: москвичи были тогда, по обыкновению, все на ногах, а гости, утомленные обычными ночными забавами, должны были спать по своим квартирам. Дома, на которые надобно было нападать, отметили.

Рассвело. Шуйский приказал отворить тюрьмы и выпустить заключенных. Им роздали топоры и мечи[413]. С солнечным восходом ударили в набат в церкви Святого Ильи на Новгородском дворе на Ильинке. Потом зазвонили также в соседних церквах, а потом ударили в большой полошной колокол, в который всегда били на тревогу. Звон распространялся от одной церкви до другой, и в короткое время по всем московским церквам раздался зловещий набат. В иных местах звонили, не зная, в чем дело, звонили потому, что другие звонят. Народ бежал со всех сторон в Китай-город. Главные руководители – Шуйский, Татищев, Голицыны – были на конях; с ними толпились на Красной площади до двухсот человек заговорщиков. «Что за тревога?» – спрашивали толпы. Заговорщики кричали народу: «Литва собирается убить государя и перебить бояр: идите бить литву!» Быстро разнеслась по Москве неясная весть: одни узнали, что литва кого-то хочет убить; тем послышалось имя царя, а этим имя бояр; другие слышали, что царя кто-то хочет убить, и спрашивали: «Кто убивает царя?» – «Литва! – кричали в ответ заговорщики. – Идите на литву, бейте литву, берите животы себе!» Народ бросался в разные стороны на поляков: многие с мыслью, что в самом деле они защищают царя, другие – из ненависти к полякам за их своевольства и с желанием свергнуть чужеземное иго; а иные, как то случается в самом справедливом деле, просто из одной страсти к грабежу.

Шуйский, освободившись от народной толпы, поехал в Кремль: в одной руке у него был крест, а в другой меч. За ним ехали и бежали заговорщики с ружьями, обнаженными саблями, с копьями, топорами и рогатинами.

Набатный звон разбудил царя, лежавшего близ молодой жены. Он поспешно вскочил, накинул кафтан, не стал тревожить царицы и побежал по коридору в свой дворец. Вошедши в сени, увидел он Димитрия Шуйского, – этот, вероятно, забежал вперед, чтоб обмануть царя и не дать ему уйти впору. «Что это за звон?» – спросил Димитрий. «Пожар в городе!» – сказал Шуйский. Было в обычае, что сам царь ездил на пожар. Димитрий направился опять в покои жены, вероятно, на короткое время, чтоб успокоить жену, потом ехать на пожар. Набатный звон раздавался уже в Кремле у него над ухом. Он слышал крики на дворе, воротился во дворец и столкнулся с Басмановым. «Поди узнай, что это такое», – сказал царь. Басманов отворил окно, увидал пред собою разъяренную вооруженную толпу; она бегом спешила во двор и уже наполняла двор. Басманов спрашивал из окна: «Что вам надобно? Что это за тревога?»

Толпа закричала: «Отдай нам своего царя вора. Тогда поговоришь с нами!»

Басманов бросился к Димитрию и закричал: «Ахти мне, государь! Сам виноват! Не верил своим верным слугам! Бояре и народ идут на тебя!»

Тут проскочил мимо алебардщиков, стоявших на лестнице, казенный дьяк Тимофей Осипов и явился перед царем. Вероятно, его пропустили, потому что он был без оружия. Он сказал: «Ну, безвременный цесарь, проспался ты? Выходи давать ответ людям. Велишь себя именовать непобедимым цесарем, что Богу противно и грубно. А ты не цесарь; ты вор, расстрига Гришка Отрепьев, чернокнижник, еретик, обругатель православной веры».

Он стал было поражать царя словами Св. Писания, но Басманов рассек его саблею. Этот дьяк был известен по своей набожности и постничанью, он хмельного в рот не брал. Он соблазнился особенно тем, что Димитрий венчался с Мариною и православным людям приходилось давать крестное целование еретичке латинской веры. Осипов хотел принять мученический венец за правду, исповедался, причастился Св. Тайн и пошел на обличение «расстриги»[414].

Тело дьяка выбросили за окно. Толпа подходила к крыльцу.

– Запирайте двери, мои верные алебардщики, не пускайте! – кричал Димитрий.

Но он, как видно, не знал, что алебардщиков только тридцать человек, и они не могли удержать толпы. Кроме них было во дворце человек двадцать с небольшим слуг да музыкантов – народ все не воинственный. Шуйский слез с коня, поцеловал двери Успенского собора, а потом указал толпе заговорщиков на дворец и сказал:

– Кончайте скорее с вором Гришкою Отрепьевым! Если вы не убьете его – он нам всем головы снимет.

Алебардщики стали было у входа; по ним дали несколько выстрелов. Они увидали, что не в силах защищаться. Половина побросала оружие и разбежалась; пятнадцать поднялись по лестнице в сени и пропустили за собою толпу, которая бросилась на лестницу.

– Государь, спасайся, – сказал Басманов, – а я умру за тебя! Царь бесстрашно выступил вперед в сени и закричал: «Подайте мне мой меч!»

Но тот, кто носил звание великого мечника и хранил его меч, не явился с этим мечом к своему царю.

Алебардщики стояли в сенях со своим оружием. Царь выхватил у одного из них, Вильгельма Шварцгофа, алебарду, подступил к наружным дверям и закричал толпе:

– Я вам не Борис!

Из толпы выстрелили. Димитрия не зацепила пуля. Басманов выступил вперед, заслонил царя собою, сошел несколько ступеней вниз по лестнице и говорил боярам: «Братья, бояре и думные люди! Побойтесь Бога, не делайте зла царю вашему, усмирите народ, не бесславьте себя!»

На него кинулся Михайло Татищев, сказал ему крепкое слово[415], а потом ударил Басманова длинным ножом прямо в сердце. Басманов покатился с лестницы. Другие выбросили труп Басманова напоказ народу.

Димитрий, притворивши дверь, высунулся из нее, начал махать алебардою на обе стороны и кое-кого зацепил. Но заговорщики стали стрелять. Димитрий отступил. Двери заперли. Сильным натиском и ударами топоров заговорщики выломали их. Царь с алебардщиками ушел в переднюю комнату и там заперся. Заговорщики стали ломать следующую дверь. Царь бросил алебарду, схватил себя за волосы, побежал по переходу к жениным покоям, но с той стороны пробраться было невозможно: сени и вход с другой стороны царицыных покоев были заняты толпою. Царь не вошел к жене, а только через окно закричал к ней: «Мое сердце, – здрада (измена)!» – и бежал, по одним известиям, в каменный дворец, по другим – назад в деревянный, и заперся в уго́льной комнате, где он обыкновенно купался[416].

Выхода не было. Он глянул в растворенное окно, увидал вдали стрельцов на карауле. Тут ему пришла мысль выскочить в окно, спуститься по лесам, приставленным к стенам ради предполагаемой иллюминации, и отдаться под защиту народа. «Если б ему удалось, – говорит иностранец[417], – благополучно соскочить и уйти, – он бы избавился от беды: народ перебил бы господ заговорщиков; народ не знал о заговоре, слышал, что поляки хотят убить царя, и бросился поэтому бить поляков; даже многие из тех, что бросились тогда в Кремль, думали, что они идут спасать царя от поляков». Димитрий прыгнул из окна, но споткнулся на лесах и оборвался на землю[418], на житный двор. От окна до земли было очень высоко: тридцать футов. Царь разбил себе грудь, вывихнул ногу, зашиб голову[419] и лишился на время чувства[420].

Заговорщики сломали другую дверь, пробежали по комнатам дворца и никого не нашли. Они отняли у алебардщиков их брошенное оружие и приставили к ним стражу. Толпа бросилась в каменный дворец, хватала все, что ни попадалось под руки, – золото, серебро, жемчуг, платья; обдирали обои, ломали мебель; другие старались спрятать себе в карман что-нибудь из общей добычи. Искали царя – и не находили его.

Между тем Марина пробудилась от набатного звона и крика, вскочила, не нашла близ себя мужа, поняла, что происходит что-то странное, надела юбку и, с растрепанными волосами, бросилась из своих комнат. Догадавшись, в чем дело, она бежала в беспамятстве в нижние покои каменного дворца под своды и сначала бессознательно хотела укрыться в каком-то темном закоулке. Но ей, одинокой, стало страшно в этом убежище. До нее долетал треск выстрелов, набатный звон, грозные крики толпы[421]. Постоявши немного в этом месте, Марина выскочила оттуда, поднялась вверх и наткнулась на толпу москвичей, бегавших по дворцу и по переходам. Ее не узнали, столкнули с лестницы и не обратили на это внимания. Когда толпа пробежала, она скоро ушла назад в свой дворец к придворным дамам[422]. Все они стояли вместе в страшном ожидании. Из мужчин был один только юноша, паж Марины Осмольский. Двери заперли. Осмольский стал у дверей с саблею и говорил, что только по его трупу злодеи доберутся до царицы. Заговорщики разломали двери. Осмольского положили ружейными выстрелами и изрубили в куски. Придворные дамы Марины сбились в кучку. Одна из дам, старуха пани Хмелевская, пораженная нечаянно пулею, направленною в Осмольского, лежала, истекая кровью.

Москвитяне, говорит иностранный современник[423], тотчас, как увидели женщин, так и показали, что они народ бесстыдный, не имеющий понятия о чести, стыде и приличии.

– Говорите, польские… где царь? Где полька его, царица?

Гофмейстерина сказала в ответ:

– Вам лучше это знать, где вы его дели; мы за ним не караулим.

– А, – закричали москвичи, – вот мы вас всех!..

И они стали делать разные непристойности[424]. Такие сцены были, конечно, в порядке вещей, после того как Шуйский так был неразборчив в выборе сообщников, что для умножения их числа выпустил из тюрем преступников. Но тут прибежали старшие бояре и стали разгонять толпу; не то чтоб у них действовало человеколюбие и сострадание, говорит поляк современник[425], а они боялись истреблять знатных поляков и женщин, чтоб потом не навлечь войны и мщения от Польши. Шуйский рассчитывал, что если половину поляков и побьют москвичи, зато бояре оберегут некоторых и потом будут представлять это к своему оправданию.

Бояре приказали всем идти за ними, отвели их в особый покой и приставили к ним стражу.

В то время раздались крики: «Нашли, нашли еретика!»

Царь, упавши, лежал несколько времени без чувств, его поднял один алебардщик, Вильгельм Фирстенберг, и потом подбежали к нему стрельцы, отлили водою и отнесли на каменный фундамент сломанного, по приказанию Димитрия, Борисова деревянного дома. Таким образом, ему приходилось, окровавленному, бороться со смертью и молить себе защиты и спасения на том месте, где без малого за год не вымолили себе жизни Борисова жена и ее сын. Царь долго не мог прийти в себя, только жалобно стонал от боли. Наконец собрал силы и, увидя, что его окружают стрельцы, говорил им:

«Обороните меня от злодеев Шуйских, Христа ради! Мои милые православные! Ведите меня к миру на площадь перед Кремль. Я вас вознесу выше всех… и боярских жен и детей отдам вам в неволю, и все их имущество ваше будет!»

Стрельцы обещали. Вдруг заговорщики, отыскавши след пропавшей было для них жертвы, бросились туда с ружьями, рогатинами и топорами. Они яростно кричали. Стрельцы закрыли своего царя, стали в строй и дали залп. Нескольких дворян положили. Это до того отбило у других охоту лезть на Димитрия, что заговорщики отступили и готовы были разбежаться. Тут много было народа, вовсе не способного жертвовать собою. Но Василий Шуйский остановил их.

«Разве вы думаете, что спасетесь? – говорил он. – Это не таковский человек, чтоб забыл обиду! Дайте ему волю, так он запоет иную песню: он перед своими глазами всех вас замучит. Это не простой вор – это змий свирепый! Задушите его, пока он еще в яме, а как выползет, то нам горе, и женам нашим, и детям».

Заговорщики послушались совета и опять было приступили. Стрельцы приложились к ружьям. Тогда кто-то закричал:

«Когда так, идем же в стрелецкую слободу, побьем их стрельчих и стрельчат, если они, б….ы дети, не хотят выдать вора, обманщика, злодея!»

– Дело! Идем! – закричали другие.

И заговорщики поспешно повернулись, показывая вид, что спешат в стрелецкую слободу. Любовь к женам и детям, говорит современник[426], пересилила все приманки, которыми надеялся склонить их царь. Они, поговоря между собою, расступились и оставили Димитрия одного.

Бояре и заговорщики подошли к нему, подняли и понесли в деревянный дворец как бы для допроса. Недавно еще нарядный и опрятный, дворец теперь был страшно окровавлен и загрязнен. В сенях лежали трупы убитых музыкантов и пахолят. Алебардщики стояли безоружные под стражею и не смели поворотить языка. Им сказали московские люди: если пикнете, то и пропали. Димитрий посмотрел на них жалобно, вздохнул и прослезился. Его унесли в другую комнату. Когда толпа исходила на лестницу, Вильгельм Фирстенберг не утерпел, вошел за думными людьми и пробрался в ту комнату, куда внесли царя. Он хотел дать ему понюхать какого-то спирту, чтоб поддержать в нем сознание[427]. Но кто-то из толпы ударил его алебардою и повалил, мертвого, к ногам Димитрия.

«Эти собаки-иноземцы, – говорили тогда, – и теперь не оставляют своего воровского государя! Надобно их всех побить!» Но знатные бояре не попустили перебить иноземцев.

Принялись за Димитрия. «Еретик ты окаянный! – кричали заговорщики. – Что, удалось тебе судить нас в субботу?» – «Он Северщину хотел отдать Польше», – кричали одни. «Латинских попов привел!» – говорили другие. «Зачем взял нечестивую польку в жену и некрещеную в церковь пустил?» – кричали третьи. «Казну нашу московскую в Польшу вывозил!» – замечали четвертые[428]. Сорвали с Димитрия кафтан и надели на него дырявую гуньку. «Смотрите, – говорили москвичи, – каков царь-государь всея Руси самодержец! Вот так царь!» – «О, у меня такие цари на конюшне есть!» – сказал какой-то боярин. Тот тыкал ему пальцем в глаза, другой щелкал его по носу, третий дергал за ухо…

Один ударил его в щеку и сказал: «Говори, б…. сын, кто ты таков? Кто твой отец? Как тебя зовут? Откуда ты?»

Димитрий говорил: «Вы знаете, я царь ваш и великий князь Димитрий, сын царя Ивана Васильевича. Вы меня признали и венчали на царство. Если теперь еще не верите, спросите у моей матери, – она в монастыре, спросите ее, правду ли я говорю; или вынесите меня на Лобное место и дайте говорить».

Тогда князь Иван Голицын крикнул во всеуслышание: «Сейчас я был у царицы Марфы; она говорит, что это не ее сын: она признала его поневоле, страшась смертного убийства, а теперь отрекается от него!» Эти слова были тотчас же переданы из окна стоявшей толпе. Шуйский между тем ездил верхом на дворе и тут же подтверждал, что единственный сын царицы Марфы убит в Угличе, а другого сына у нее не было. Он торопил поскорее убить вора. Ему нужно было, покончив с Димитрием, остановить народное буйство против поляков.

– Винится ли злодей? – кричала толпа.

– Винится! – отвечали из дома.

– Бей, руби его! – раздавалось в толпе.

– Что долго толковать с еретиком! – сказал дворянин Григорий Валуев. – Вот я благословлю этого польского свистуна.

Он выстрелил в Димитрия из короткого ружья, которое у него было под армяком. Пуля убила его сразу. Тогда москвичи бросились на труп и били его палками, камнями, топтали ногами, кололи ножами… А потом обвязали ему веревкою ноги, зацепили еще иначе срамным образом[429] и стащили с лестницы; труп был до того обезображен, что не только нельзя было распознать в нем знакомых черт, но даже заметить человеческого образа. Его потащили из Кремля через Фроловские (ныне Спасские) ворота. У Вознесенского монастыря толпа остановилась и вызвала царицу Марфу.

«Говори, царица Марфа, твой ли это сын?» – спрашивали ее. Свирепые взоры и дикие голоса показывали царице, какого ответа от нее хотели[430].

По одному известию[431], Марфа отвечала: «Не мой!» По другому[432] – она сказала загадочно: «Было б меня спрашивать, когда он был жив; а теперь, как вы убили его, уже он не мой!»

По третьему известию, сообщаемому в иезуитских записках, мать на вопрос волочивших труп сначала отвечала: «Вы это лучше знаете». А когда они стали к ней приставать с угрожающим видом, то произнесла решительным тоном: «Это вовсе не мой сын»[433].

Как бы то ни было, убийцы признали, что мать отреклась от него, и успокаивали совесть свою. Тело положили на Красной площади на маленьком столике, длиною в аршин. За ним притащили за ноги труп Басманова и положили внизу, так что ноги Димитрия свешены были на грудь Басманова. «Ты любил его живого, пил и гулял с ним вместе: не расставайся с ним и после смерти», – сказали московские люди. Тогда прискакал из Кремля один дворянин и показывал народу маску, ее нашли во дворце: Марина, как сказано было, приготовляла маскарад. «Вот, смотрите! – кричал дворянин. – Это у него такой бог, а святые образа лежали под лавкою!» Маску положили трупу на грудь.

Кто-то достал дудку, вероятно, взявши у убитого музыканта, и всадил в рот мертвому царю: «Подуди-ка! Ты любил музыку; мы тебя тешили – теперь ты нас потешь!» Другой кто-то вынул копейку и положил на труп. «Это ему плата, как скоморохам дают», – говорил москвич. Толпа потешалась около трупа. Приходили и такие, что не были при убийстве, и задавали удары мертвецу; они хотели приложить руку к умерщвлению еретика, каким считали его по внушению Шуйского и его соумышленников. Пришедший на другой день к этому телу иноземец насчитал на нем двадцать одну рану[434].