Когда царь в упоении любви знать не хотел ни о какой опасности, в ночь со вторника на среду в доме Шуйского собирались званые гости. Кроме некоторых бояр и думных людей, которые с ним уже были в соумышлении, приглашено было несколько сотников и пятидесятников из войска, которое стянулось к Москве, чтоб идти к Ельцу; были тут кое-кто из гостей и торговых людей. Василий Шуйский излагал им общее дело в таком смысле: «С самого начала я говорил, что царствует у нас не сын Ивана Васильевича, а Гришка-расстрига Отрепьев; и за то я чуть было головы не потерял. Меня Москва тогда не поддержала! Но пусть бы он был не настоящий, да человек хороший, а то видите сами, до чего доходит! Он женился на польке и возложил на нее венец; некрещеную ввел в церковь и причастил! Роздал казну русскую польским людям и нас всех отдаст им в неволю. И теперь они уже делают что хотят: грабят нас, ругаются над нами, насилуют нас, святыню оскверняют… Собираются за городом с нарядом и с оружием будто на потеху, а в самом деле затем, чтоб нас, бояр и думных людей, извести, забрать в свои руки столицу; а потом придет из Польши большое войско, и поработят нас, и станут искоренять веру и разорять церкви Божии. Если мы теперь же не срубим дурного дерева, то оно скоро вырастет под небеса и все Московское государство пропадет до конца! И тогда наши малые детки в колыбели станут вопить и плакать, и жаловаться к Богу небесному на отцов своих, что они вовремя не отвратили неминуемой беды. Либо нам погубить злодея с польскими людьми, либо самим пропадать. Теперь, пока еще их немного, а нас много и они помещены одни от других далеко, пьянствуют и бесчинствуют беспечно, теперь можно собраться в одну ночь и выгубить их, так что они не спохватятся на свою защиту».

Собранные долго раздумывали; Шуйский чрез своих агентов давно подготовил себе партию, и люди этой партии были теперь у него. «Мы на все согласны! – сказали они. – Мы присягаем вместе жить и умирать! Будем тебе, князь Василий Иванович, и вам, бояре, послушны; одномышленно спасем Москву от еретиков безбожных. Назначь нам день, когда дело делать!»

Шуйский сказал:

«Я для спасения веры православной готов теперь принять над вами начальство. Ступайте и подберите людей, чтоб были готовы. Ночью с пятницы на субботу чтоб были отмечены дома, где стоят поляки… Утром рано в субботу, как услышите набатный звон, пусть все бегут и кричат, что поляки хотят убить царя и думных людей, а Москву взять в свою волю; и так по всем улицам чтоб кричали. Народ услышит, бросится на поляков; а мы тем временем, как будто спасать царя, бросимся в Кремль и покончим его там[396]. Если не удастся и мы пострадаем, то купим себе венец непобедимый и жизнь вечную; а когда будем спасены, то вера христианская будет спасена вовеки»[397].

В заключение Шуйский и бояре надавали всем множество обещаний: сулили дворянам города в управление, повышения по службе, гостям и торговым людям льготы. Положили, чтоб после низвержения самозванца не мстить никому и не поминать старого.

У Шуйских были большие поместья и вотчины; из них они вызвали нарочно своих людей как будто для того, чтоб видеть царскую свадьбу[398], и они были им помощниками. Для исполнения замысла достаточно было и нескольких сот человек при беспечности царя. Бывшие с Шуйским имели у себя приятелей и слуг, которые были готовы идти за ними. Вступившие в заговор гости и торговые люди рассевали ненависть к полякам между торговым людом; дворяне – между дворянами и детьми боярскими, прибывшими в войске в Москву. Всего войска, конечно, нельзя было возмутить: его было, говорят, под Москвою тысяч до восемнадцати. Шуйский расчел, что нужно только, чтоб народ пустился бить поляков; а это было легко. Это отвлечет народ от Кремля; а как разделаются с царем, тогда можно будет именем оскорбляемой веры, при пособии духовенства уверить народ в справедливости убийства.

Между тем поляки сами невольно помогали врагам царя. Шуйский заранее сделал верный расчет на характер и нравы поляков, которые должны были приехать в Москву с Мариной. Он не ошибся. Поляки при каждом удобном случае высокомерно выставляли свое превосходство и с презрением отзывались о московских обычаях. Получив от царя предложение вступить в службу с хорошим жалованьем, они хвастались этим и кричали: «Ваша казна вся перейдет в наши руки!» Другие гордо побрякивали саблями, кричали: «Мы вам дали царя, Москве!» Эти выходки вызывали со стороны московских людей раздражения, ссоры и драки. В пьяном разгуле поляки бросались на женщин среди улиц, вытаскивали их из каптанов (экипажей), врывались в дома, где замечали красивую хозяйку или дочек. Особенно наглы были гайдуки и слуги панов, приехавшие с ними во множестве. Следует заметить, что они считались только поляками: это были русские и большею частью православные, потому что в то время в южных провинциях Польши не только простые люди, но даже многие паны не успели еще потерять предковской веры. Но московские люди с трудом могли признать в них единоверцев, по разности обычаев и обыденных приемов жизни, входивших, по московским понятиям, в область предписываемого религиею. Когда вспомним, что польское правительство то и дело что издавало распоряжения о прекращении своевольств в южных областях, то нетрудно понять, почему прибывшие с панами отличались в Москве таким буйством. Когда еще тогдашний царь был претендентом и находился в Польше, когда между панами было разномыслие – помогать ли ему или нет, многие склонялись к желанию не мешать Димитрию набирать полки в Польше именно в надежде сбыть в Московское государство беспокойных удальцов и забияк из польских провинций. Неудивительно, что эти «гультаи» успели раздражить против себя туземцев, даже самых преданных и верных царю Димитрию[399].

Утром в среду, после совещания, каждый из заговорщиков сходился с приятелями, знакомыми и вербовал их в число соучастников. Они сновали по городу и по рынку, толкались в народных сходках и возбуждали народ против поляков. В это время из Кремля повезли большие пушки; только огромную Царь-пушку тогда не двинули с места[400].

Пушки везли за Сретенские ворота. Там уже множество рабочих рук насыпали вал и строили сруб: предполагалось сделать примерную крепость для потехи; царь прикажет одним брать, а другим защищать. Подобные забавы были уже не в первый раз, но никогда еще не затевались они в таком большом размере, как теперь. Димитрий хотел удивить всех на этот раз. В то же время велено приготовлять на поле обед и попойку для народа: царь хотел, чтоб все веселились. Поляки толковали и хлопотали о рыцарском турнире в честь новобрачной царственной четы. Это было кстати заговорщикам. «Смотрите, – говорили они народу, – что это затевают нехристи! Это они собираются извести всех бояр и московских людей, которые сойдутся на их проклятое игрище; одних перебьют, а других перевяжут; и дворян, дьяков, и гостей, и всех лучших людей возьмут и отвезут к королю в Польшу; а потом придет сюда большое королевское войско и покорит нас, и станут искоренять истинную православную веру и вводить еретичество – скверную и проклятую веру латинскую и лютерскую, на погибель душ христианских. Запасайтесь, братцы, оружием, чтоб не даться в руки неверных». Некоторым не говорили о царе ничего, другим же хулили царя. «Разве не видно, что он еретик: повенчался с еретичкой-полькой и некрещеную причащал; с поляками бражничает, пляшет и обычаю нашего не держится, в платье польском ходит. Он с ними заодно; его поляки сюда прислали, чтоб веру нашу истинную искоренить и нас в польскую неволю отдать!» Тогда, конечно, рассевали в народе слух, будто царь ругается над православною святынею, как говорит народная песня:

Большая часть тех, к которым обращались такие речи, не имела еще вражды к царю и готова была служить ему; но поляков за их наглости побить многие были не прочь.

Между тем во дворце занялись делами. Послов пригласили на совещание с боярами о деле, касавшемся войны с неверными. Но у бояр было на уме другое: они знали, что из совещаний с поляками ничего не выйдет; пышно-фразистая речь Олесницкого не привела их в восторг. Послы не предлагали ничего, а, изливши свои чувства, ждали предложения от бояр. По этому поводу зложелатель поляков, Татищев, сказал: «Быть может, король хочет нас только выведать, а потом ничего не делать; так это ложь и обман будет». Послы не вдались в объяснения по поводу этих слов, но поспешили затереть их фразами и разошлись.

После этого совещания послы отправились к Тарлу обедать. Царица в этот день давала пир московским боярам и боярыням. Она была одета по-русски и старалась привлечь к себе гостей своею любезностью. В ее наружности, в ее обращении, чрезвычайной внимательности к собеседникам, простоте, соединенной с сознанием величия, было столько обаятельного, что самые враги, дышавшие против нее злобою, проникались к ней уважением[402].

К вечеру в этот день показались признаки страшной тучи, находившей на беззаботную веселость царственной четы и гостей ее. Паны, пировавшие у Тарла, окончивши обед, принялись танцевать. Вдруг прибежал к ним кто-то и сказал, что москвичи собираются толпою на князя Вишневецкого. Какой-то гайдук этого князя, пьяный, повздорил с москвичом и ударил его; тот закричал, сбежались москвичи и поляки. Последние, разумеется, уступили и ушли, а москвичи, разжигаемые заговорщиками, горячились; собралась толпа и кричала: «Бить Литву!» Послы, находившиеся на обеде, сейчас уехали на посольский двор, а прочие паны остались и продолжали веселиться. Вечером действительно толпа народа сошлась близ квартиры Вишневецкого, и поляки боялись нападения, но обошлось без драки. Послы отправили к царю известить о своей опасности, а царь прислал к ним Бучинского и сказал чрез него: «Я так укрепил свое государство, что ничего не может случиться против моей воли». Чрез несколько часов снова царь послал к ним сказать то же и успокоить их. Старый Мнишек и сын его перепугались еще более и собрали в свой двор всю пехоту, с которой приехали. Послы поставили стражу на посольском дворе, вся их челядь собралась и держала караул.

На другой день, в четверг, все стало спокойно. У католиков был праздник «божьего тела»; поляки, забывши вчерашний страх, начали праздновать. Тогда царю подали челобитную на какого-то поляка, который будто бы обесчестил на улице русскую знатную девушку. Царь приказал сделать строгий розыск. Обвиняемого поляка стали пытать, он ни в чем не признался; по следованию оказалось, что на этот раз донос был несправедлив. Между тем в городе узнали об этом деле, заговорщики кричали: «Поляки бесчинствуют, и нельзя найти ни суда, ни управы на них: царь их покрывает!» Поляки весь день стреляли на воздух холостыми зарядами, одни для потехи, а другие думали этим дать знать москвичам, что они умеют обороняться. Эти выстрелы пугали народ, а заговорщики указывали народу на бесчинство и на угрозы польских людей[403]. Волнение распространялось более и более, смелее становились уличные крики, подозрительнее выглядывали лица исподлобья на каждого проходившего поляка. «Берегитесь, – говорили тогда полякам немцы, – москвичи недоброе затевают на вас, хотят вас побить». Нашлись и русские, которые пришли с доносом на своих к Басманову. Басманов доложил царю. «Я этого слушать не хочу! Не терплю доносчиков, – сказал царь, – и буду наказывать их самих!»

В этот день царь приказал допустить к себе Савицкого, который с самого приезда в Москву не мог, к своей досаде, добиться свидания с царем. Иезуит вручил царю письмо генерала своего ордена и подарки от этого генерала и от самого св. отца: последний прислал московскому царю свой портрет в золотых и серебряных пластинках и, сверх того, свою первосвященническую индульгенцию. Димитрий принял, поблагодарил. Иезуит сразу объявил, что он приехал узнать его державную волю насчет обещанного введения католичества в Московском государстве. Димитрий встал и, не прося гостя садиться, стал ходить взад и вперед по комнате, а иезуиту дал знак, чтоб и он с ним ходил. Но вместо того чтобы продолжать беседу, начатую Савицким, царь сказал:

– Я желаю основать в Москве высшую коллегию, как уже говорил прежде, и как можно скорее. Я хочу немедленно заводить школы, и мне нужны подготовленные к этому наставники.

– Этого нельзя исполнить вдруг, – сказал иезуит, – по совершенному неимению учеников. Их нужно прежде собрать и распределить.

– Моя непременная воля, – сказал царь, – такова, чтоб собрать из разных мест мальчиков, сколько-нибудь подготовленных быть учениками, и тотчас без отлагательства заводить школы.

Иезуит помолчал, не смея прямо спорить с царем и не находя возможным оправдывать его желания. Потом он сказал:

– Ваше величество – государь самодержавный, и все будет исполнено по вашему первому приказанию и повелению.

Иезуит снова думал было заводить беседу о введении католичества, как вдруг царь неожиданно заговорил совсем о другом.

– Вот, – сказал он, – мне предстоит еще военное дело. Я уже приказал собрать сто тысяч войска, да еще не решил, куда вести его – против неверных и язычников, а может быть, и против кого иного. Вот польский король огорчает меня – не хочет признавать за мною титула, какой следует мне по правам моим!

– Надеюсь, – сказал иезуит, – что божественное провидение не допустит возгореться несогласию и вражде между могущественными христианскими монархами.

Иезуит снова хотел завести свою речь, но царь объявил, что об этом поговорить можно в другое время, а теперь ему нужно идти к своей матери.

– Ваше величество, – сказал Савицкий, – намерены ли удерживать меня здесь или отпустить?

Царь сказал, что он желает, чтоб Савицкий оставался. Он, как ученый человек, был ему нужен в видах основания в Москве коллегии.

– В таком случае, – сказал иезуит, – ваше величество, дозвольте мне во всякое время иметь к вам свободный доступ для совещания и предложения вам моих планов и соображений.

– Хорошо, – сказал царь, быстрыми шагами подошел к двери и позвал из нее своего секретаря Бучинского, ненавистного иезуитам и считавшегося ими опасным еретиком.

– Вот к этому господину извольте обращаться каждый раз, когда будете приходить ко мне, а он станет мне о вас докладывать, – сказал царь Савицкому.

Невкусно показалось это иезуиту. «Видно, – замечал он после такого свидания, – Димитрий уже совсем не тот, каким был когда-то в Польше. Вопреки прежним обещаниям, о католической вере мало думает. Будучи в Польше, он отдавал и себя, и своих подданных в волю св. отца папы римского, а теперь отзывается о нем без уважения и даже с презрением допускает к себе еретиков и подчиняется их советам и наущениям, а короля польского Сигизмунда III, которому обязан благодеяниями, не только оскорбляет словами, но и вознамерился лишить короны». Савицкому, вероятно, стали известны тайные сношения Димитрия с противниками Сигизмунда в Польше, да и сам царь в разговоре сделал зловещий намек, что, быть может, собранное тогда войско придется обратить против кого-то иного, явно разумея польского короля[404].

При дворе между тем шли приготовления к воскресному празднику: Марина затеяла маскарад, и царский дом обставляли лесами для каких-то потех, вероятно, для иллюминации.

Ночью с четверга на пятницу караульные в Кремле заметили шестерых человек подозрительного свойства: они пробирались тайком в царский двор; трех караульные положили на месте, а трех поймали; их подвергли пытке, но ничего не могли от них добиться и замучили. В эту ночь сделался мороз, вредный для овощей.

Наступила пятница. Люди толковали о морозе, который был в прошедшую ночь. «Это не к добру!» – говорили в Москве; а друзья царя, предчувствуя беду, видели в этом явлении дурное предзнаменование для него. Москва с каждым часом высказывалась. Немецкие капитаны ясно видели, что в ней созрело что-то грозное и, несмотря на прежние царские запрещения являться с доносами, решились сообщить Димитрию на письме предостережение. Один из них подал ему записку в то время, когда царь осматривал своих лошадей. В записке давалось царю знать, что следующий день назначен заговорщиками для совершения над царем злого умысла. Димитрий, прочитав записку, разорвал ее и сказал: «Это все вздор!»[405] Его сильно успокаивало предсказание о тридцатичетырехлетнем царствовании[406]. Приехал к царю тесть и говорил:

– Опасность очевидна! Жолнеры пришли ко мне сегодня и говорят, что вся Москва поднимается на поляков. Заговор несомненно существует.

Царь отвечал:

– Удивляюсь, как это ваша милость дозволяете приносить себе такие сплетни.

– Осторожность не заставит пожалеть о себе никогда, а ваша милость будьте осторожны! – сказал Мнишек.

Царь на это сказал:

– Ради бога, пан отец, не говорите мне об этом больше, иначе мне это будет очень неприятно. Мы знаем, как управлять государством; нет никого, кто бы мог что-нибудь против нас сказать. Да если б мы увидали что-нибудь дурное – в нашей воле такого жизни лишить. Ну да для вашего успокоения я прикажу стрельцам ходить с оружием по тем улицам, где поляки стоят.

Еще раз Басманов дал совет не пренебрегать опасностью и сейчас же принять меры. Царь не верил и его предостережениям; схваченные в Кремле ночью и замученные пытками люди заставили его, однако, несколько призадуматься. Димитрий сказал: «Хорошо, я сделаю розыск; дознаемся, кто против меня мыслит зло». Но он отложил до субботы после обеда[407]. В этот же самый день он разгневался на казанского митрополита Гермогена, который раздражил его хулением за то, что он допустил Марине венчаться в церкви, не принявши наперед православной веры.

Шуйский распоряжался, без ведома царя, по-своему войском; головы и сотники были с ним в соумышлении; вместо того чтоб идти к Ельцу, как хотел царь, Шуйский в продолжение предыдущих дней задерживал войско в нескольких верстах от Москвы, а отряду в числе трех тысяч приказал подойти к самой Москве, как показывает современник[408].

Вечером в пятницу этот отряд должен был занять все ворота Белого города, чтоб во время замышляемого переворота никто не мог убежать из тех, кому следовало быть убитым или задержанным. Поляки, до сего дня беспечные, в пятницу уже стали беспокоиться и бросались покупать порох на случай нападения. Но в лавках им не продавали пороха[409]. Москвичи, напуганные заговорщиками, толковавшими, что потеха в воскресенье за Сретенскими воротами замышляется с дурною целью, убеждались в справедливости этих рассказов, когда увидали, что поляки хотят запасаться порохом.

Царь, ничем не тревожась, отгоняя всякое подозрение, созвал вечером гостей в новый дворец. Сорок человек музыкантов грянули на своих инструментах, начались танцы; молодые пахолята Марины в польском платье прислуживали. У входа дворца стояли, по обыкновению, сто очередных немецких алебардщиков на карауле, а по иным известиям – сто стрельцов и часть царской гвардии[410]. Василий Шуйский именем царя приказал им разойтись по домам и оставить только тридцать, а по другим известиям – двадцать четыре[411] человека. Не смея ослушаться князя, который так близок к царю, алебардщики ушли; близ дворца осталось только около тридцати человек. Царь ничего не знал об этом и был особенно в хорошем расположении духа в тот вечер. Веселились до ночи. Толковали, как бы роскошнее и затейливее устроить на воскресенье праздник с турниром и маскарадом. Наконец гости разошлись. В сенях дворцовых легли пахолята и с ними несколько музыкантов, прочие ушли в свои помещения. Царь отправился спать к жене в ее новопостроенный и еще не оконченный дворец, соединенный с царским новым дворцом переходом[412].