Наступил четверг, 8 мая, день, когда назначено было коронование Марины, а потом брачное венчание. Было объявлено, что всякие работы в городе прекращаются на этот день. С утра стали съезжаться в Кремль всякие начальные люди в щегольских золотных нарядах; у кремлевских входов заняли караул с ружьями в руках стрельцы, одетые в малиновые кафтаны. Народ отовсюду толпами валил к Кремлю. Это был день, когда по обычаям церковным не венчали: следующий день был пятница да еще праздник перенесения мощей святого Николая – святого, особенно уважаемого на Руси. Может быть, патриарх, будучи греком, дозволил это отступление, потому что на Востоке не наблюдается так строго, как на Руси, выбор дней для брака; притом венчание должно было произойти до вечерни, следовательно, до пятничного и праздничного богослужения. Могло быть и то, что окружавшие царя тайные враги, и духовные, и светские, нарочно потакали его нетерпеливости и подстрекали его пренебречь обычаем, чтоб потом раздражать народ против него. Собственно совершение обряда венчания в четверток не было положительно противно церковным уставам. Венчание великого князя Ивана Васильевича с греческою царевною Софиею Палеолог отправлялось 11 ноября 1473 года в четверток, и никто, сколько известно, не поднимал против этого голоса[379], но у московских людей вошедшее в житейский обычай признавалось установленным религиею, и брак Димитрия в такой день, когда уже по московским обычаям браков не совершали, остался в народной памяти как одно из крупных обвинений, о чем вспоминается и в народной песне[380]. Несмотря на это нарушение дня, бракосочетание торжественно произошло с точным сохранением всех заветных обычаев старинной русской свадьбы. Были назначены все чины свадебные: дружки, тысячский, свахи. Две боярыни, Мстиславская и Екатерина, жена Димитрия Шуйского, повели Марину; она была наряжена в русское платье, бархатное, вишневого цвета, с рукавами, до того усаженное жемчугом и драгоценными камнями, что трудно было различить цвет материи; на ногах у нее были сафьянные сапоги с высокими каблуками, унизанные жемчугом; голова была убрана золотою с каменьями повязкою, переплетенною с волосами по польскому образцу. Говорили, что эта повязка стоила семьдесят тысяч рублей – большая сумма для того времени[381]; сверху царица была закрыта фатою. Ее ввели в столовую избу и посадили на возвышенное место; пред нею был поставлен стол с караваем и сыром. Протопоп со крестом благословил ее при входе. Когда посадили невесту, дали знать жениху, и Димитрий пришел, окруженный боярами и своими свадебными чинами. Его с обычными на свадьбе церемониями посадили возле невесты. Он был во всем царском наряде, в царском венце, на нем была мантия, густо унизанная жемчугом и драгоценными камнями по малиновому бархату. За ним несли скипетр и яблоко. Прежде совершился обряд обручения: новобрачные обменялись кольцами. Таким образом, сам Димитрий как будто не признал достаточным обручения, совершенного Власьевым за него по обряду Римско-католической церкви. В этой палате не дозволено было находиться никому из поляков, кроме воеводы сандомирского; прочие родственники и польские гости ждали в Золотой палате, сидя на скамьях, покрытых богатыми полавочниками. По окончании обручения царя и царицу повели в Грановитую палату по пути, устланному сукном и бархатом. Сам Мнишек был несколько в тревожном состоянии; дурная примета должна была его беспокоить: когда он въезжал во дворец в великолепных санях, присланных ему царем накануне, вдруг белый конь, который вез сани, упал. «Будет несчастье!» – поговаривали тогда.

Царь сел на престол; скипетр и державу держали близ него; один из приближенных, молодой князь Курлятев, стоял с обнаженным мечом, и четыре рынды в своих белых парчовых платьях поднимали кверху бердыши. Подле царя было пустое место. Царица остановилась. К ней подошел боярин и сказал:

«Наияснейшая и великая государыня цесарева и великая княгиня Марина Юрьевна всея Руси! Божьим праведным судом, за изволением наияснейшего и непобедимого самодержца великого государя Димитрия Ивановича, Божею милостию цесаря и великого князя всея Руси и многих государств государя и обладателя, его цесарское величество изволил вас, наияснейшую великую государыню, взяти себе в цесареву, а нам великую государыню; Божией милостию, ваше цесарское обручение совершилось ныне, и вам бы, наияснейшей и великой государыне нашей, по Божией милости и изволению великого государя нашего его цесарского величества, вступити на свой цесарский маестат и быти с ним, великим государем, на своих преславных государствах».

Боярин, произносивший эту речь, был Василий Шуйский; он исправлял в свадебном чине важнейшее звание тысяцкого, когда втайне уже вырыл глубокую яму под царственной четой. С доверием к тому, кто ее рыл, эта чета в упоении величия не подозревала, чем кончится ее короткая блестящая жизнь показа и тщеславия. Протопоп благословил Марину крестом. Марина села на тронное место; ее подводили под руки – под правую отец, а под левую княгиня Мстиславская. Тогда велел царь позвать литовских послов и родственников панны Марины, ожидавших в Золотой палате. Все они уселись на своих местах таким же порядком, как бывало при аудиенциях; но свадебные чины должны были стоять.

Между тем в Успенском соборе окольничий Колычев и думный дворянин Микулин устраивали чертежное место посредине собора; на нем должны были сидеть новобрачные. Когда доложили царю, что все готово, он приказал принести знаки царского достоинства. Конюший Михайло Нагой, брат царицы Марфы, принес их; это были крест, корона и диадема. Царь целовал каждый знак по очереди, потом давал их целовать царице, и в заключение отдали их протопопу, а тот положил их на блюде, покрыл пеленою, поднял над головой и понес в церковь. Звонили в колокола.

Проводивши священника в собор, конюший воротился и сказал, что все готово. Тогда пришли в церковь стольники, стряпчие, ближние родственники воеводы и послы. Потом царь с царицею пошли вместе рука об руку; царя под правую руку вел сандомирский воевода; царицу под левую – княгиня Мстиславская. Протопоп кропил перед ними путь св. водою для предохранения от порчи. По обеим сторонам царственной четы шли по двое рынд в белых кафтанах, в высоких шапках, с серебряными топорами на плечах[382]. За царственными особами шли поезжане – свадебные чины, а за ними двое бояр[383] несли государственные знаки: скипетр и державное яблоко. За ними следовали бояре, окольничьи и вообще думные люди, все одетые в золототканые кафтаны, в высоких шапках; за ними некоторые поляки. Впускали в церковь только знатнейших, а из поляков – только послов и родственников Марины[384]. Церковь заперли. От Грановитой палаты до Успенского собора расставленные стрельцы и иноземные телохранители берегли путь. По тогдашнему верованию, боялись дурного влияния от того, если кто во время венчания перейдет путь, по которому шли новобрачные.

Новобрачных встретили многолетием. Царь приложился к иконам и святым мощам; за ним пошла прикладываться царица, поддерживаемая воеводою и княгинею Мстиславскою; перед нею шли дружки, за нею свахи; чтоб достать до икон, подкладывали ей под ноги колодочки. Польки, не знавшие обычаев, соблюдаемых у православных, целовали иконы и мощи в уста, вместо того чтоб целовать в руки. Об этом пошли толки, русские находили тут оскорбление святыни.

По окончании целования образов и мощей царь и царица подошли к патриарху, который сидел на своем месте; он благословил их и сам возвел на чертежное место, поставленное посредине собора. На это место вели двенадцать ступеней; на вершине его стоял царский трон, весь золотой, персидской работы, осыпанный каменьями; перед ним – золотною тканью обитая колодочка. По правую сторону от него стояло место для патриарха, обитое черным бархатом, а по левую – небольшой золотой стул для царицы; обитая красным бархатом колодочка была у нее под ногами. От всех трех седалищ чертежного места протянуты были узкие бархатные ковры, от государя и царицы – малинового цвета, а от патриарха – черного; по обеим сторонам от этих трех ковров стояли скамьи, покрытые полавочниками; на них уселись архиереи и архимандриты. По правой стороне от чертежного места стали бояре и думные люди, по левую – боярыни. Царь говорил патриарху речь, излагал, что он приемлет супругу и желает, чтоб она была коронована царским чином. Патриарх отвечал одобрительною речью. После этих речей духовные архиерейского сана носили и подавали патриарху один за другим знаки царского достоинства: сначала крест, потом бармы и диадему, и наконец, корону. Патриарх давал целовать крест, возложил на царицу руку, говорил молитвы, возлагал бармы, диадему и, наконец, корону. Торжество коронации окончилось многолетием, а потом духовные власти, за ними бояре и боярыни, дворяне и все находившиеся в храме поздравляли царицу. Патриарх во время многолетия и поздравлений сидел рядом с царем на чертежном месте. Во время сидения царя с царицею на чертежном месте Димитрий приказал Шуйскому поправить себе ноги и положить одну ногу на другую, а потом то же сделать Марине. Увидев это, послы польские говорили: «Такого поругания не делают у нас государи и последнему дворянину! Благодарение всемогущему Богу, что мы родились в свободной земле, которую Бог наградил правами!»[385]

После обряда коронования царь и царица сошли с чертежного места; царь стал на своем обычном царском месте близ столба, а царица в приделе Димитрия Солунского со свахами и боярынями. После херувимской царь и царица подходили к царским дверям. Патриарх возложил на Марину Мономахову цепь, а потом в свое время Марина была причащена святых таин вместе с государем и помазана на царство.

Тотчас по окончании обедни совершилось брачное венчание. Находившиеся в соборе удалились, остались только самые знатнейшие, и в том числе паны. По окончании обряда царь с царицей выходили, и при дверях князь Мстиславский из мисы, которую держал казначей Головин, осыпал новобрачных золотыми монетами; брали их из мешка, который держал казенный дьяк Меньшой Булгаков. Это были большие португальские монеты и малые с двуглавым орлом, нарочно сделанные для этого случая.

Двое дьяков, любимцы царя Афанасий Власьев и Богдан Сутупов, бросали их в народ; москвичи чуть не дрались за них между собою. Поляки, бывшие тут, хотели тоже приобрести что-нибудь, но им, по сознанию некоторых из свиты посольской, доставалось вместо монет несколько палочных ударов. Только простым казалось позволительным ловить эти деньги. Увидя стоявших знатных панов, Димитрий приказал бросить в них горсть червонцев, но паны не только не стали их ловить на лету, а когда к одному из них случайно два червонца упали на шапку, поляк хладнокровно сбросил их, как сор[386].

Вышедши из церкви, сам царь сказал послам: «Сегодня мы не можем пригласить вас на пир; мы очень устали от продолжительной церемонии, но завтра пожалуйте к нам к столу». В самом деле, в церкви обряд продолжался несколько часов и, когда вышли, уже был вечер. Сами послы и паны родственники, не привыкшие к долгому стоянию на ногах, потеряли было терпение и требовали стульев; но Афанасий Власьев сказал им от имени царя, что в церкви нельзя сидеть; сам царь сидел только по поводу коронования. Несмотря на то, паны не вытерпели и садились, а другие прислонялись спиною к образам. Об этом тотчас начались толки; русские тут увидали оскорбление церкви. Паны отправились домой, а вслед за ними приехал стольник и привез им множество разнородных кушаньев и напитков в золотых и серебряных сосудах.

Новобрачных повели в столовую избу, посадили на прежнем месте вдвоем и стали подавать кушанья. Когда подали третье кушанье, к новобрачным поднесли жареную курицу; дружко, обернувши ее скатертью, провозгласил, что время вести молодых. Сандомирский воевода и тысячский Василий Шуйский проводили их до постельной комнаты. Это было уже вечером. Брачный праздник не остался без зловещего предзнаменования: у царя из перстня на пальце выпал дорогой камень и не могли отыскать его[387].