До последнего времени существовал несколько странный взгляд на народные сказки. Конечно, их тщательно собирали, с уважением относились к их поэтическим образам (хотя последних и не всегда понимали), пользовались некоторыми сообщаемыми ими подробностями, как свидетельством о древнейших верованиях, ценили живой и меткий их язык, искренность и простоту эстетического чувства; но в то же время в основе сказочных повествований и в их чудесной обстановке видели праздную игру ума и произвол фантазии, увлекающейся за пределы вероятности и действительности. Сказка – складка, песня – быль, говорила старая пословица, стараясь провести резкую границу между эпосом сказочным и эпосом историческим. Извращая действительный смысл этой пословицы, принимали сказку за чистую ложь, за поэтический обман, имеющей единой целью занять свободной досуг небывалыми и невозможными вымыслами. Несостоятельность такого воззрения уже давно бросалась в глаза. Трудно было объяснить, каким образом народ, вымышляя фантастические лица, ставя их в известные положения и наделяя их разными волшебными диковинками, мог постоянно и до такой степени оставаться верен самому себе, и на всем протяжении населенной им страны повторять одни и те же представления. Еще удивительнее, что целые массы родственных народов сохранили тождественные сказания, – сходство которых, не смотря на устную передачу их в течение многих веков от поколения к поколению, не смотря па позднейшие примеси и на разнообразие местных и исторических условий, обнаруживается не только в главных основах предания, но и во всех подробностях и в самих приемах. Что творится произволом ничем не сдержанной фантазии, то не в состоянии произвести такого полного согласия и не могло бы уцелеть в такой свежести; творчество не остановилось бы на скучном, тождественном повторении одних и тех же чудес, а стало бы выдумывать новые. Доказательством служат все искусственные подделки под народные рассказы, подделки, в которых чудесное близко граничит с нелепицей и бессмыслием. И к чему народ стал бы беречь, как драгоценное наследие старины, – то, в чем сам бы видел только вздорную забаву? Нет, сказка не пустая складка; в ней, как и вообще во всех созданиях целого народа, не могло быть и в самом деле нет ни нарочно-сочиненной лжи, ни намеренного уклонения от действительного мира. Точно также старинная песня не всегда быль; она большей частью только переносит сказочные предания на историческую почву, связывает их с известными событиями народной жизни и прославившимися личностями, и чрез то вставляет стародавнее содержание в новую рамку и придает ему значение действительно-прожитой былины. Сказка же чужда всего исторического; у нее другая задача, другие цели. Предметом ее повествований был ни человек, ни его общественные тревоги и подвиги, а разнообразные явления всей обоготворенной природы. Чудесное сказки есть чудесное могучих сил природы, и потому в собственном смысле оно нисколько не выходить за пределы естественности, и если поражает нас своею невероятностью, то единственно потому, что мы утратили непосредственную связь с древними преданиями и их живое понимание.

Происхождение тех баснословных представлений и образов, из которых создались народные сказки, тесно связано с происхождением самого языка и начальных воззрений человека на природу. Первобытные языки, как убедительно доказано новейшими филологическими разысканиями, были исполнены метафор, и это условливалось самою сущностью человеческого слова. В эпоху своего создания, слово являлось не техническим обозначением известного понятия, а живописующим, наглядным эпитетом, выражающим ту или другую особенность видимого предмета и явления; оно не в состоянии было уловить всего объема, передаваемого им понятия, а указывало на одну из более резких, более кидающихся в глаза его сторон. Отсюда, во-первых, возникла потребность в сопоставлении многих слов, выражающих различные качества одного и того же предмета, чтобы таким образом яснее описать его с различных сторон; во-вторых, родилось неудержимое стремление сближать видимые предметы и явления по некоторым сходным их признакам, давать им одинаковые названия, и одно понятие объяснять через посредство другого. Если это и лишало первобытные языки строгой определенности, зато щедро наделяло их поэтическим колоритом. Всякий предмет рисовался в его наиболее характерных свойствах или в самом действии – не как отвлеченная мысль, а как живой образ. Так как весь интерес младенческих народов сосредоточивался на матери-природе, от которой зависело все их благосостояние, то понятно, что она по преимуществу сделалась предметом обожания и наблюдений. Обоготворяя природу, признавая в ней живое существо, человек все свои первые воззрения на ее силы и явления, или прямее – все свои верования необходимо выразил в поэтических описаниях, где большая часть представлений были чистые метафоры; иначе он и не мог выразиться. Словом, миф и поэзия были одно и тоже. Метафорический язык, общедоступный вначале, с течением времени, при забвении коренного значения слов и при возникшем стремлении усвоить за каждым словом одно определенное понятие, – становится загадочным. До сих пор поэты называют молодой месяц золотым серпом, полную луну – ночной лампадой, солнце – всемирным оком, озирающим с высоты пространную землю; но все эти выражения нам понятны, и произнося их, мы нисколько не думаем, что они были известны в самую раннюю эпоху жизни человечества и породили множество мифических сказаний, которые непременно покажутся нам странным вымыслом, если мы не обратим внимания на источник их происхождения. А сколько таких метафор, которые давным-давно отжили свой век, хотя порожденные ими басни доселе живут в памяти различных народов. Если разоблачить все метафорические образы, встречающиеся в народном эпосе, то все фантастическое, все загадочное в нем объяснится само собой; и надобно заметить, что в последнее время, при тех громадных успехах, какие сделала наука языкознания, ученые уже начинают выступать на эту настоящую дорогу.

С такой точки зрения обратим мы внимание на некоторые русские сказки, в связи с верованиями и сказками, принадлежащими всей семье арийских народов, и прежде всего остановимся на преданье об окамененном царстве.

Предание это составляет общее достояние всех индоевропейских народов[440]. При рождении одной знатного рода девочки, рассказывает хорутанская приповедка, были позваны на пир вилы, подобно тому, как в других сказках приглашаются на родильный пир роженицы и норны. Вилы явились в золотых одеждах с серебряными поясами; каждая из них одарила новорожденную дорогим даром, а одна «злочеста» дала ей шкатулку, в которой было написано, что дитя будет прекрасно, но рано погибнет. Когда девочка выросла, она превзошла красотою самих вил; злая вила еще больше ее возненавидела, и вот когда наступило время выдавать красавицу замуж – она пришла в замок и ударила ее волшебным прутом: в тот самый миг девица окаменела и вместе с нею окаменело все, что ее окружало. После многих, многих лет случайно заехал в эту мертвую сторону молодой царь, увидел красавицу, залюбовался ею и поцеловал в уста. Его поцелуй пробудил ее к жизни, а с нею ожило и все превращенное в камень. Царь женится на красавице, а злую вилу поражает стрелой. Итак вилы играют иногда ту же роль, что и девы судьбы, прядущие нить человеческой жизни; потому не без основания некоторые исследователи сближают это слово с глаголом вить. С хорутанской сказкой сходна немецкая «Dornröschen»[441]; здесь также являются вестницы судьбы, которые предсказывают будущее новорожденной королевны, и предание не случайно ставит ожидающее ее несчастие в связи с веретеном и прядевом. Давно когда-то были король и королева; королева родила девочку, такую прекрасную, что обрадованный отец вздумал задать больший пир. Он пригласил не только родственников, друзей и знакомых, но и вещих жен (die weisen Frauen), чтобы они были благосклонны к ребенку. В том королевстве их было тринадцать; но как король имел только двенадцать золотых тарелок, с которых вещие жены должны были кушать, то одну решились совсем не звать. Праздник быль великолепный; к концу пиршества вещие жены стали дарить новорожденную чудесными дарами: одна наделила ее добродетелью, другая красотою, третья богатством и т. д. Только успела выговорить свое пожелание одиннадцатая, как неожиданно явилась в залу тринадцатая вещая жена. Оскорбленная тем, что ее не позвали на пир, она жаждала отомстить за обиду, и никого не приветствуя, воскликнула строгим голосом: «в пятнадцать лет пусть королевна уколется веретеном и упадет мертвая!» Затем повернулась и оставила залу. Все были в ужасе; тогда выступила двенадцатая вещая жена, которая еще не высказала своего пожелания, и хоть она не в силах была уничтожить злое заклятие, но могла смягчить его. «Да не будет смерти, изрекла она, но да будет это глубокий столетний сон, в который впадет прекрасная королевна!» Король, желая соблюсти свое дитя от предсказанного несчастия, издал указ, чтобы в целом его государстве были немедленно сожжены все веретена. Дары вещих жен в точности исполнились: королевна была прекрасна, скромна, приветлива и разумна, так что всякой, кто ее хоть раз видел, не мог не полюбить милой девушки. Случилось, что в тот день, когда совершилось ей ровно пятнадцать лет, короля и королевы не было дома. Королевна оставалась одна в замке; она ходила по дворцу, осматривала палаты и комнаты, и наконец по узкой круглой лестнице взошла на старую башню; отворила дверь – там в маленькой комнатке сидела старуха с веретеном в руках и прилежно пряла кудель. «Добрый день, бабушка! сказала девица, что ты делаешь?» Пряду, отвечала старуха. «А это что за вещь, что так весело кружится?» спросила королевна, указывая на веретено; но едва она дотронулась до него, как уколола себе палец. В то самое мгновение исполнилось злое заклятие: королевна упала на постель и погрузилась в глубокий, непробудимый сон. Сон этот распространился на весь замок: король и королева, которые только что воротились домой и вошли в залу, заснули вместе со всею свитою и двором; спали и лошади на конюшне, и собаки на дворе, и голуби на крыше, и мухи по стенам; даже огонь, разведенный на очаге, остановился неподвижно и как бы заснул; жареное перестало скворчать, и повар, вздумавший было ударить поваренка, так и замер на этом желании, погрузившись в дремоту; самый ветер притих и ни один листик не шевелился более на деревьях. Кругом замка вырос густой терновник и с каждым годом подымался все выше и выше, так что наконец никто не мог видеть ни самого замка, ни флага на его кровле. Но по свету шла молва о чудной спящей красавице Dornröschen (так ее называли), и время от времени являлись королевичи, пытавшиеся пробраться сквозь терновую преграду. Попытки их были тщетны; терновник, словно у него были руки, крепко обхватывал всякого смельчака, и несчастные юноши, повиснув на его иглах, умирали жестокой смертью. Много годов протекло, как услыхал один королевич рассказ о спящей королевне и захотел во что бы ни стало посмотреть на нее. Когда юноша подошел к терновому забору, на место колючих кустов явились красивые цветы; дорога была открыта. Он поспешил к замку; охотничьи собаки и кони лежали на дворе и спали; голуби сидели на крыше, завернув головы под крылья; в кухне повар все еще стоял с поднятой рукой, как бы намереваясь заушить поваренка, и служанка все еще сидела над черной курицей, которую собиралась ощипать. Королевич шел дальше; везде царствовала безмолвная тишина, так что можно было слышать свое собственное дыхание. Наконец он взошел на башню и отворил дверь в маленькую комнатку, в которой спала королевна; она была так прекрасна, что королевич не мог отвести от нее глаз, наклонился к девице и поцеловал ее. Едва поцелуй коснулся красавицы, как она открыла очи и пробужденная радостно взглянула вокруг себя. Рука об руку сошли они с башни; проснулся и король с королевою, проснулись и придворные, и с изумлением смотрели друг на друга; на дворе ржали лошади, собаки ласкались и прыгали; голуби вынули из-под крыльев свои головы и полетели в поле; мухи ползали по станам, на очаге пылал огонь и варилось кушанье, жаркое начало скворчать; повар дал поваренку такую затрещину, что тот заорал, и служанка принялась щипать курицу. Королевич женился на прекрасной королевне, и свадьбу отпраздновали весело и роскошно. Таким образом превращению в камень, о чем говорят хорутанское и другие предания, здесь соответствует долголетний, непрерывный сон. В немецкой сказке королевна засыпает, уколовшись веретеном; в одной из русских сказок она засыпает от волшебной шпильки, воткнутой в ее волосы, и только тогда пробуждается от мертвящего сна, когда эта шпилька выпадает из девичьей косы; в других произведениях народного эпоса королевич всякий раз засыпает беспробудным сном, как скоро воткнут в его одежду иголку или булавку[442]. По свидетельству старой Эдды, бог Один погрузил в сон вещую воительницу Брунгильду, уколов ее тернием; Зигурд, нашедши спящую деву в замке, снимает с ее головы шлем и рассекает своим чудесным мечом твердую броню, которая так плотно облегала ее тело, как будто бы совсем приросла. Когда броня была снята – дева тотчас же пробудилась ото сна.

Особенно любопытна итальянская редакция сказки о спящей царевне[443]: у одного знатного вельможи родилась дочь Талия; отец созвал мудрецов, чтобы они предсказали судьбу новорожденной. Мудрецы объявили, что ей угрожает большая опасность от костриги; почему отец отдал строгое приказание, чтобы в его замке не было ни льну, ни конопли. Талия выросла. Однажды она увидала старую пряху за работою; любопытная девушка взялась за кудель, начала тянуть нитку и нечаянно занозила свой палец костригой под самый ноготь; в туже минуту она обмерла и упала наземь. Ее положили в пустом, уединенном замке и наглухо заперли двери. Случилось охотиться в той стороне королю; сокол его залетел в окно замка; король полез за ним и нашел спящую девицу; долго будил ее и не мог разбудить. Обвороженный ее красотою, он не устоял, и сорвал цветок любви. Талия понесла плод и родила двух близнецов – мальчика и девочку; феи приняли детей и положили к грудям матери. Раз как-то, не находя груди, один из близнецов начал сосать у матери палец и высосал из него занозу: с этим вместе окончилось глубокое усыпление Талии, и она встала для счастливой жизни и любви.

Во всех указанных видоизменениях сказка о спящем окамененном царстве выражает одну идею: зимний сон природы и ее весеннее пробуждение, когда богиня Земля вступает в брак с юным светоносным женихом-Солнцем и начинает свои роды. Зимний сон или зимняя смерть природы (миф роднит эти понятия и называет Сон и Смерть братьями) уподобляется окаменению, потому что скованная морозом земля твердеет, как камень. В одной из валашских сказок злую свекровь постигает такая кара: обрадованная раннею весною, она погнала своих овец на горы; но вскоре вернулись морозы, и все ее стадо и она сама превратились в камни[444], т. е. замерзли. Временное усыпление природы, по указанию народных памятников, происходит от губительного укола Зимы. По русскому выражению, Зима на Николу (6 декабря) с гвоздем ходит, и накладывая на реки и озера свои ледяные мосты, скрепляет их гвоздями: Варвара (4 декабря) мостит, Савва (5 дек.) гвозди острит, Никола прибивает.

Итак, действие и ощущение, производимые зимними холодами, уподобляются уколу острого, крепко прибитого гвоздя. Воплощая естественные явления в живые образы, греческий миф эту гибель плодородных сил природы выразил в сказании о красавце Адонисе, который был сражен зубом или клыком вепря (зооморфическое олицетворение зимы). Когда Адонис умер, Афродита умолила Зевса дозволить, чтобы он, оставаясь полгода в подземном царстве теней, другую половину года проводил в обители светлых богов. С тех пор Адонис попеременно переходит из объятий Венеры в объятья подземной богини Прозерпины. Это – представление кругового оборота, замечаемого в жизни природы, поэтическая картина ее цветения и увядания. То же значение, какое в греческом мифе придано кабаньему клыку, в вышеприведенных сказаниях приписывается острию булавки (шпильки) и колючему терну, а в тех вариантах, где в гибели героя или героини желали ярче выразить непреложное предопределение судьбы, – веретену или костриге. Смерть и воскресение природы – история, издревле интересовавшая человека и потому постоянно повторяющаяся в его эпических произведениях. Она передается и в повести об обожаемом всеми Бальдуре скандинавской Эдды: все, что существует на земле, поклялось его матери не наносить вреда этому светлому герою; но при отобрании всеобщей клятвы позабыли о ничтожном растении, которое родится не на земле, а на деревьях, и стрелою, сделанною из омелы, убит Бальдур, в печальную пору зимнего солнцестояния. Зимний сон природы – сон долгий и непременно продолжающейся до известного срока; отсюда понятно, почему сильно могучие богатыри русских сказок, вслед за необычайными подвигами, повергаются в непробудный, так называемый, богатырский сон, которой длится несколько суток, недель и месяцев. Любопытно свидетельство одной сказки[445], что как скоро доброй молодец впал в такой сон, то на всех деревьях стали увядать верхушки. Царевна, погруженная в долголетнее усыпление, пробуждается не прежде, как в то урочное время, когда чудодейственный меч разрубит ее тесную броню и когда из пальца красавицы будет высосана уколовшая ее заноза, т. е. когда прекратится мертвящее влияние Зимы и твердые оковы, наложенные ею на землю и дожденосные тучи, будут раздроблены и прососаны жгучими лучами весеннего солнца. Польский глагол smoktać (чмокать или цмокать – издавать звук губами) одинаково употребляется и в смысле сосать, и в значении целовать; smok (cmok) – дракон, змей, высасывающий молоко из небесных коров (туч), и вместе с тем – водяной насос. Если понятия «сосать» и «целовать» отождествлялись в языке, то нет ничего удивительного, что и в народном эпосе спящая царевна пробуждается к жизни не только высасыванием из ее тела губительной занозы, но и поцелуем юного светлого жениха. Поэтический язык доселе удерживает метафору, по выражению которой весеннее солнце горячо лобзает землю и она, словно невеста перед венцом, убирается в яркую зелень и цветы.

В древнейшую эпоху создания языка солнце называлось золотом, а блестящие лучи его уподоблялись золотыми нитям и волосам. Потому в эпических преданиях арийских племен это обоготворенное светило обыкновенно слывет «златокудрым». Младенческой фантазии первобытных народов Солнце, восходящее поутру из волн океана и погружающееся туда вечером, представлялось прядущим из себя золотые нити (сравни: пряжа и пряжитъ – поджаривать); из этих-то нитей и приготовлялась та чудная розовая ткань, застилающая небо, которую называем зарею. Одна из сербских сказок[446] говорить о деве, светлой, как самое солнце, которая сидела над озером, вдевала в иглу солнечные лучи и вышивала ими по основе, сделанной из юнацких волос; а в другой[447] упоминается про бердо с нитями из солнечных лучей и про уток – звезды да месяц («су жице жраке сунчане а потка звиjезде и мjесец»). На пути в свою родину Вяйнямейнен (как повествует Калевала) услыхал вверху над своей головою стук колеса самопрялки; взглянул, – а на облаках, озаренных солнцем, сияла великолепная радуга; на той радуге, словно на скамейке, сидела красавица; одежда ее блистала яркими цветами, а руки работали над пряжей: быстро кружилось золотое веретено, и, то – подымаясь, то опускаясь, обматывалось тонкой серебряной ниткой. Это была дочь Лоуки – та самая, что обещалась вставать вместе с солнцем, но всякое утро его предупреждала: Солнце еще только выглядывает глазком из-за лесу, а она уже встала и оделась в свои дорогие уборы. В таком поэтическом образе рисовало воображение утреннюю зорю, являющуюся пред самым восходом солнца. В наших заговорах на унятие крови находим следующие любопытные обращения к богине Зари:

«На море – на океане (море = небо) сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, рудожелтую, зашивает раны кровавые».

«На море на океане… на золотом стуле сидит красная девица. Не девица это, а Мать Пресвятая Богородица; шьет она – вышивает золотой иглою, ниткой толковою; нитка оборвись, кровь запекись!»

«На море – на океане… Мать Пресв. Богородица шелковые нитки мотает, кровавые раны загнивает; нитка оторвалась – руда унялась!»

Так суеверное смешение древних языческих представлений с христианскими очень обыкновенно в народных поверьях, и многочисленными примерами можно подтвердить, что старинное обожание богини Зари в двоеверную эпоху средних веков было перенесено на Пречистую Деву. Одинаковое впечатление, производимое цветом зари и крови, сблизило эти понятия в языке; сравни рудый – рыжий, рыже золото[448], руда – кровь, рудить (рдеть, рдяной); эпитет красный равно прилагается к солнцу и заре, к золоту и крови. Богиня Заря тянет рудожелтую нитку и своей золотою иглою вышивает по небу розовую, кровавую пелену; испрашивая у ней помощи от разных недугов и вражьих замыслов, заговоры выражаются так:

«Зоря-Зорница, красная девица, полуночница! покрой мои скорбные зубы своею фатою: за твоим покровом уцелеют мои зубы».

«Покрой ты, девица, меня своею фатою от силы вражьей, от пищалей и стрел; твоя фата крепка, как горюч камень-алатырь!»

Этой фате придаются эпитеты «вечной, чистой и нетленной»[449]. Потухающая Заря заканчивает свою работу, обрывает рудожелтую нитку, и вместе с тем исчезает с неба ее кровавая пелена; почему народное верованье и присвоило ей силу останавливать кровь и зашивать раны: «нитка оборвись, кровь запекись!» По свидетельству немецких преданий Фригга, супруга Одина, работала на золотой прялке; созвездие Ориона называется в народе Friggerock (позднее: Mariärock) – Friggs Rocken. В славянских сказках сохранились воспоминания о чудесной самопрялке, прядущей чистое золото[450].

Так как с одной стороны течение человеческой жизни уподоблялось тянущейся нитке (нить жизни), а с другой признавалось, что участь людей зависит от воли верховного божества; то понятно, почему под Судьбой первоначально разумели – солнце. В любопытной чешской сказке[451] юный герой отправляется за разрешением трудных вопросов к Солнцу, тогда как, по сербской редакции того же самого предания, он идет к Усуду (Судьбе). Солнце названо в этой сказке златовласыми Дедом-Всеведом, а в матери ему дана пряха-судица (парка). Наравне с нитью, и волос играет немаловажную роль в народных поверьях о судьбе. У светлой девы, вышивавшей солнечными лучами, о которой говорить сербская приповедка, был в голове червленый как кровь волос; когда взяли и разделили этот волос надвое, то нашли, что в нем было записано много знатных деяний, совершавшихся от начала света. С женитьбою издревле соединялась мысль о предопределении. О богатыре Святогоре сохранилось такое сказание[452]: Повстречав Микулу Селяниновича, Святогор спросил его: «ты скажи-поведай, как мне узнать судьбину Божию?» – А вот поезжай к таким-то горам; у тех гор стоит кузница, и ты войди туда и спроси кузнеца про свою судьбину. Ехал богатырь три дня, доехал до кузницы и видит – кует кузнец два тонких волоса. «Что ты делаешь?» спрашивает Святогор. – Кую судьбину, кому на ком жениться. «А мне на ком жениться?» – Твоя невеста в поморском царстве, в престольном городе, тридцать лет лежит во гноище. Призадумался богатырь, поехал в поморское царство и нашел девицу во гноище; тело у ней точно кора еловая. Поднял свой острый меч, ударил ее в грудь и уехал. Очнулась девица – а еловая кора с нее спала и сделалась она красавицей невиданной и неслыханной. Далеко пронеслась молва про ее красу; посватался за девицу Святогор-богатырь, женился, и вот как легли они опочивать – увидал он на ее груди рубец, расспросил и на деле спознал, что от своей судьбы никуда не уйдешь. Поселяне до сих пор обращаются в свадебных песнях к святым ковачам Козьме и Демьяну с просьбой сковать свадьбу крепкую, долговечную[453].

Златокудрые герои и героини очень часто встречаются в народных сказках. Соответственно колебаниям в древнейших представлениях Солнца то юношей, то девой, и в сказках оно является – то как златовласый царевич, то как царевна – золотая коса, непокрытая краса или Ненаглядная Красота. Царевна Ненаглядная Красота[454] живет в золотом царстве – там, где восходит ясное солнышко; она совершенно тождественна с Василисой – царевной[455], которая обитает там, где солнце из моря подымается, и плавая по морю в серебряной лодочке – гребет золотым веслом. Про эту царевну рассказывается у всех индоевропейских народов: немецкие сказки[456] знают королевну с золотыми косами, живущую далеко за морем; венгерская сказка[457] говорит о морской деве, которая выходит из глубины морских вод, каждое утро купается в молоке и тело ее получает от того такую нежность, как будто бы она снова народилась на белый свет. Из одного источника с этим сказанием создался греческий миф о рождении Афродиты из морской пены, и индийский[458] миф о рождении красавицы Лакшми, супруги Вишну, в волнах млечного моря. У славян и литовцев Солнце представлялось богиней; дворец ее был на востоке; она ездила по небесному своду в золотой колеснице, и утружденная дневным путешествием, запыленная земным прахом, купалась вечером в море и поутру снова являлась ясною и светлою[459]. У малороссов до сих пор существует поговорка: «Сонце ся в море купае». По греческому преданию, Гелиос, после дневного странствования, спускался к западу на усталых конях, жаждущих успокоения в волнах того всесветлого океана, что обтекает кругом всю землю. Точно также древненемецкое предание свидетельствует, что ранним утром Один выводит солнце на небо, а ночью вместе с ним погружается, в море и на корабле плывет в подземное царство. Чрезвычайно интересна южнорусская сказка о морской пани Анастасии Прекрасной[460]: добрый молодец отправляется в ту далекую сторону, где ночует Солнце, приезжает в его терем, построенный над синим морем, и спрашивает царя Солнце: зачем он переменяется три раза в день? Солнце отвечало: «есть в море Прекрасная Анастасия; когда восхожу я утром, она брызнет на меня водою – я застыжусь и покраснею; потом, поднявшись на высоту, я посмотрю на весь божий свет – и мне станет весело; а вечером, когда захожу, Анастасия снова брызнет на меня волною – и я опять покраснею.» Олицетворяя солнце и юношей и девою, фантазия создала это поэтическое сказание о влюбленной чете, при чем прекрасный образ девы-Солнца слился с представлением утренней и вечерней зари.

Известный миф, будто Солнце, нарождаясь ежедневно, восходит поутру прелестным младенцем, мужает в полдень и к вечеру погружается в океан дряхлым стариком, – также не забыт в русских сказках, и дедушка – золотая головушка, серебряная бородушка играет в них не последнюю роль[461]. Чешская сказка повествует о добром молодце, которого король послал за тремя золотыми волосами Деда-Всеведа; он пришел в золотой замок и нашел там вещую старуху-судицу, которая сказала ему: «Děd-Vševed je muj syn – jasné Slunсe: rano je pacholatkem, v poledue mužem a večer starym dědem». Вечером прилетело в светлицу западным окном Солнце – Starý dědeček se zlatou hlavou, и заснуло на коленях своей матери; а рано поутру, вместо старика, пробудилось krasné zlotovlasé ditě – boži Slunéčko, и вылетело восточным окном на белый свет[462].

Прекрасная царевна-Солнце в одной из русских сказок является под именем Марьи-Моревны (дочь моря). Содержание сказки таково: прилетают Сокол, Орел и Ворон, сватаются за трех царевен и уносят их в свои далекие царства. Эти птицы олицетворяют в своих образах естественные явления природы, неразлучные с летними грозами; самый прилет их сопровождается темными тучами, вихрем и молнией. Народный эпос заставляет своих героев возвращаться из подземного царства на крыльях баснословной птицы, которая столь огромна, что затемняет собою солнечный свет, и летит быстрее стрелы, пущенной с тугого лука. Бурное дыхание ветров, нагоняющих на небо тучи, издревле уподоблялось птичьему полету, и миф иначе не представляет вихри и ветры – как существами крылатыми. Отсюда понятно, почему под крыльями сказочной птицы хранятся пузырьки с живою водой (дождем[463]), почему стоить ей только дунуть и плюнуть на отрезанные икры молодца – и они тотчас же прирастают к его ногам. В сказке о Марье-Моревне Орел (Носитель Зевсовых громов) воздымает бурю и с помощью своих товарищей оживляет убитого царевича: Ворон приносит целящей, а Сокол живой воды. В других сказках, вместо этих чудесных птиц, прямо выведены силы природы под собственными своими названиями, так в сказке – о Федоре Тугарине – сватаются за красавиц и уносят их с собой Ветер, Град и Гром. Тех же мифических героев, только с заменой Града – Дождем, встречаем и в сказке про Ивана Белого[464]; женившись на трех сестрах царевнах, они учат брата их – царевича великой премудрости: Гром научает его грохотать в поднебесье, Дождь – лить потоки и топить города и села, а Ветер – дуть, царства раздувать да хаты перевертать. Во́рона Во́роновича народный эпос ставить наряду с Солнцем и Месяцем; так, по свидетельству одного предания, все они трое женятся на родных сестрах[465]. Красные девицы, которых сватают и уносят названные герои, суть небесные светила. Закрытие блестящих звезд, луны и солнца темными облаками на языке метафорическом называлось похищением ненаглядных красавиц драконами, великанами, добрыми мо́лодцами, Орлом, Соколом и Во́роном, и вступлением с ними в насильственный или добровольный брачный союз. В некоторых вариантах уносимые вихрем девицы прямо называются Луной и Звездой.

Выдав своих сестер за Орла, Сокола и Во́рона, царевич идет посмотреть на их житье-бытье, и на пути женится на Марье-Моревне; но брак их не продолжителен: Марью-Моревну уносит Змей, или по другим сказкам – Кощей Бессмертный, оба равно опасные похитители сказочных красавиц. В польский сказке[466] król podziemny Kościéj niesmiertelny заступает место Морского Царя. Змей и Морской Царь (в его первоначальном значении) – дожденосная туча, помрачающая солнечный свет. Сказка представляет Змея скованным: в крепко запертой комнате дворца он висит на железных крюках и цепях, что означает тучу, окованную зимним холодом (смотри ниже), и только тогда срывается с них, когда вдоволь напьется воды, т. е. весной. Вода, наделяющая его такой громадной силой, что ему нипочем разорвать железные цепи, есть дождь; в одной сказке она названа живой водой[467]. Согласно с этим представлением Змея в зимних оковах, ему дается название Кощея. Имя Кощей родственно с словом кость (переход звуков cт в щ очень обыкновенен, напр. расти – роща, пустой – пуща, густой – гуща и проч.); глагол окостенеть употребляется в смысле – застыть, оцепенеть, сделаться твердым, как кость, от сильной стужи. Туча, охваченная холодом, как бы застывает и не посылает более на землю плодотворного дождя. До сих пор именем Кощея называют старых скряг, дрожащих над затаенным сокровищем. В сближении с этими данными надо, кажется, искать объяснения и той постоянной эпической прибавки, которою характеризуется вещая старуха, заправляющая вихрями и вьюгами: Баба-яга, костяная нога. Сорвавшись с цепей, Змей овладевает красавицей Марьей-Моревной т. е. закрывает ее светлый лик своим мрачным покровом. В хорутанской редакции[468] царевич женится на воинственной царице вил; она советует своему милому не входить в запретную комнату, но царевич ослушался – и увидел там старика, из уст которого выходило пламя. Это быль огненный царь (то же что Змей); он попросил напиться и когда царевич подал ему воды – из старика тотчас же слетели сдерживавшие его обручи, и освобожденный, он унес царицу вил на огненную гору: там она сидела в потоке и ждала избавителя. В сербской сказке[469] царевичу было запрещено входить в двенадцатый погреб; но он отворяет туда двери, видит огромную бочку, обитую тремя железными обручами (о значении этой бочки = тучи скажем ниже), и слышит из нее голос: «ради Бога, брате! дай мне чашку воды, я умираю от жажды.» Царевич плеснул в бочку чашку воды – и вслед за тем лопнул один обруч; за второй чашкой – лопнул другой обруч, а за третьей – и последний распался. Из бочки вылетел Змей и увлек красную девицу в змеиный град. Итак Змей уносит похищенную красавицу в гору или заключает в своем городе. И гора, и змеиный город суть метафорические названия темной тучи.

На основании сходства впечатлений, производимых отдаленными горами и облегающими горизонт облаками, сходства столь близкого, что непривычный взор путника нередко принимает видимые горы за облака, – оба понятия были отождествлены и в языке и верованиях. В санскрите слова, означающие гору, в то же время означают и облако (parvata, giri, adri, gotra); гимны Ригведы, говоря о тучах, называют их метафорически горами. Отсюда возник миф о горах-тучах, которые, сталкиваясь между собой, производят страшный гром и смертельные удары. У индийцев эти горы назывались летучими; а в наших преданиях им придан эпитет толкучих. В сказке об Иване-Царевиче и его коварной сестре[470] находится такой эпизод: Отправляется Иван-царевич в тридесятое царство за живой водой: там есть две горы высокие, стоят вместе – вплотную одна к другой прилегли; только раз в сутки они расходятся и минуты через две-три опять сходятся, а промеж тех гор хранится вода живая и мертвая (целящая). Приезжает царевич к толкучим горам, стоит-дожидается, когда они расходиться станут. Вот зашумела буря, ударил гром и раздвинулись горы; царевич стрелой пролетел промеж гор, почерпнул два пузырька воды и назад повернул; сам-то он успел выскочить, а у коня задние ноги помяло, на мелкие части раздробило. Предание это занесено и в стих про Егория Храброго, и в песню про Дюка Степановича[471]:

Стоят горы толкучия;

Тые-ж как горы врозь растолкнутся,

Врозь растолкнутся, вместе столкнутся —

Тут тебе Дюку не проехати,

Тут тебе молодому живу не бывати.

Одиссея в XII-й песне также упоминает о бродячих, толкучих горах, промеж которых ни одна птица не смеет промчаться, даже из тех быстролетных голубей, которые приносят Зевсу амброзию, один завсегда погибает, разбившись в опасных утесах, и Зевс каждый раз принужден заменять убитого голубя новым. Завлечет ли сюда морская буря корабль – от него останутся одни доски да трупы несчастных пловцов. В своем странствовании за золотым руном, Аргонавты должны были проходить между этими страшными горами. О толкучих горах рассказывают, что они не иначе останавливаются, как убивши кого-нибудь[472], т. е. после громового удара. Понятно, что именно в этих горах должна была заключаться живая вода, т. е. весенний дождь, оживляющий природу после ей зимнего сна. В словацкой сказке мать посылает сына к двум великанским горам, из которых правая отворяется в полдень и бьет ключом живой воды, а левая – в полночь и точит мертвую воду. Связь Змея (дракона) и бога-громовника с горами обшеизвестна. Мифы всех арийских племен согласно утверждают, что божество грома, дождя и молнии признавалось сыном тучи, выходящим из мрачных горных пещер. Индийский Шива родился в пещере горы Меру; точно также греческий Вакх родился в пещере острова Наксоса – в то время, как мать его Семела, погибла от громов Зевса, явившегося во всей своей грозной славе, т. е. туча, разбитая молниями, исчезает, а из недр ее исходит Вакх (вино = дождь). Сам Зевс, скрытно от отца своего, воспитывался в пещере острова Крита. Наши сказочные Змеи носят название Горынычей т. е. буквально принимаются за детей горы. В пещерах горы Вавель, говорит польское предание, жил страшный Змей; князь Крок убил его, и в связи с его именем Исполиновы горы (Riesengebirg) древле назывались Крконоши. Славянские предания творение гор приписывают черту, с которым постоянно борется Илья-громовник; черт здесь заменяет Змея. Царство драконов лежит в мрачных горах-тучах, и потому в сказках оно нередко именуется подземным.

В облаках, покрывающих небесный горизонт, фантазия находила сходство не только с горами, но и с городскими башнями и стенами; почему в гимнах Ригведы облака и тучи называются городами и крепостями, стены которых разрушает могучий Индра. Отсюда сказочные предания о змеиных городах или царствах, которым придаются эпитеты медного, серебряного и золотого. Означенные эпитеты объясняются теми яркими, блестящими красками, которыми солнце с таким великолепием рассвечивает облака, особенно при своем восходе и закате. В связи с этим стоят верования, приписывающие драконам добывание металлов и хранение несметных сокровищ. Змеиные города вертятся во все стороны[473]. В хорутанской сказке[474] читаем: «i dojde do jednoga grada kufrnoga (медного), koj se je zmirom na sraki ni nogi vrtel»; то же выражение употреблено и при описании городов золотого и серебряного, что прямо отождествляет их с вертящейся избушкой Бабы-яги.

Но возвратимся к Марье-Моревне. Царевич идет ее искать; ему удается увезти ее из заключения, но Змей быстро нагоняет их на своем славном коне, отнимает беглянку и снова запирает в свой город. Тогда царевич решается добыть себе коня, который был бы сильнее и быстрее змеиного, и за трудную службу у Бабы-Яги ему удается достигнуть своей цели. Он опять увозит Марью-Моревну; Змей бросается в погоню, но богатырский конь царевича убивает его ударом своего копыта. Царевич есть сам Перун, разбивающий тучи и чрез то выводящий Солнце из-за темных змеиных гор; конь его соответствует греческому Пегасу: как тот ударом копыта творил новые живые источники, так этот убивает копытом Змея т. е. уничтожает тучу, заставляя ее пролиться обильным дождем. В Литве сохраняется предание, как один царь, в гневе своем на солнце, приказал заточить его в башню, нарочно для того выстроенную. Приказ быль исполнен, и солнце перестало светить; тогда двенадцать планет, лишенные его света, заказали огромный молот (страшное орудие Тора), пробили отверстие в башне и освободили солнце.

Добывание живой воды составляет один из любимейших мотивов народного эпоса. Старая ведьма Зима, представляемая в сказках злою мачехой, скрадывает с неба дожди и губит плодородие; сами Змеи и великаны, согласно усвоенному им демоническому характеру, представляются задерживающими дождевые ливни – до тех пор, пока не будут побеждены всесокрушительным оружием Перуна. «Егда дождь идет (читаем в старинном апокрифе[475]), тогда дьявол станет пред дождем – да не грядет на землю; того ради Ангел Господень гонит его. Гром есть оружие ангельское». Сказка о живой и мертвой воде[476] известна у всех индоевропейских народов. Состарившийся и ослепнувший царь, о котором она повествует, есть поэтическое изображение зимней природы, когда все на земле увядает, дряхлеет, и солнце теряет свой животворный блеск; свет и зрение и в языке, и в мифе постоянно отождествляются. Олицетворяя времена года в живых образах, народная фантазия Весну представляла прекрасным юношей, а Зиму беловолосым старцем. Чтобы возвратить царю его молодость, зрение и красоту, сын-царевич должен добыть живой воды и «моложавых» золотых яблок т. е. вызвать весну с ее благодатными дождями и яркими золотистыми лучами солнца. Живая вода и моложавые яблоки выражают одну и ту же идею; они одинаково обновляют дряхлого старика, делают его цветущим юношей, больному дают крепость и здоровье, мертвому – жизнь, безобразие превращают в красоту, бессилие в богатырскую мощь. И вода и яблоки хранятся в стране далекой, в чудесном саду и оберегаются драконами и великанами. По одному варианту русской сказки вокруг этого сада лежит громадный змей, сомкнувшись кольцом: хвост и голова сошлись вместе. Драконы и великаны = олицетворения дожденосных туч, и бог-громовержец иначе не представляется, как в постоянных битвах с ними: Тор сражается с йотами, Зевс с титанами, Индра с разными демоническими существами, похитителями и сокрывателями дождевой влаги. Греческая мифология знает знаменитый сад Гесперид, в котором растут золотые яблоки, сберегаемые стоглавым драконом; по приказанию царя Эвристея, Геркулес должен был принести оттуда редких плодов. Русская былина о Михайле-Потоке Ивановиче рассказывает, что живая вода этому богатырю была принесена лютой змеей из-под земли[477]; а словацкая сказка[478] – что живая и мертвая воды изливаются из гор. По сказанию Эдды, Один выпил квасир (нектар), сокрытый в горе, прибравшись туда в просверленную дыру в образе змея (Wurm). Отголосок этого любопытного предания слышится в норвежской сказке[479] о двух великанах: Bergbohrer (сверлитель гор) и Meersauger (высасыватель морей): первый просверливает насквозь гору, а последний вытягивает в это отверстие пространное море, т. е. переводя на простой язык: молния буравит тучу и она проливает обильные потоки дождя.

Остановимся на сказках, рисующих страшные битвы богатырей с змеями. Особенно интересно предание об Иване-коровьем сыне[480]. В одно и то же время понесли плод царица, кухарка и корова, и родили трех сыновей: Ивана-царевича, Ивана-кухаркина сына и Бурю-богатыря, Ивана-коровьина сына. Быстро выросли три молодца и стали могучие витязи, но всех сильнее, всех отважнее последний. Вообще следует заметить, что сказанные богатыри, изумляющие нас громадными силами и чрезвычайными размерами, воплощают в своих человеческих образах грозные явления природы; от того они и растут не по дням, не по часам, а по минутам, также скоро, как скоро надвигаются на небо громовые тучи и вздымаются вихри. Именно таков Иван-коровьин (иногда кобылин) сын. Корова и конь служили обыкновенными метафорическими выражениями облака и тучи; гимны Ригведы постоянно называют тучи небесными коровами, воздающими из своих сосцов благодатный дождь па землю. Представления эти, как уже доказано, не чужды были и славянам[481].

Быстрота полета бурной грозовой тучи заставила фантазию сблизить ее с быстроногим конем, а проливаемые ею потоки с дойной коровой; самый дождь на метафорическом языке назывался молоком. Поэтому Буря-богатырь, коровьин сын нашей сказки, есть собственно сын тучи, т. е. молния или божество грома – славянский Перун; понятно, что удары его должны быть неотразимы. Перун (Тор) вел постоянную борьбу с великанами-тучами и разбивал их свой боевой палицей и меткими стрелами; точно тоже свидетельствует сказка об Иване-коровьем сыне, заставляя его побивать многоглавых, сыплющих искры Змеев. Чудовищные Змеи, владетели «сильной» воды (дождя), и в пылу битвы бросаются испить этого нектара, чтобы укрепить себя для новой схватки. Победивши змеев, Иван-коровьин сын борется с их матерью, еще более страшной Змеихой, которая разевает свою пасть от земли до неба и «jakby chmura jaka zastonita stońce»[482]. Иногда эта Змеиха преследует богатыря в виде огромной прожорливой свиньи: на мифическом языке свинья означает то же, что и волк, именно темную тучу, застилающую собою небесный свод и как бы пожирающую солнце. Богатырь спасается от нее бегством на кузницу, и там нечистая свинья, будучи схвачена за язык горячими клещами, погибает под кузнечными молотами – подобно тому как гибнут великаны под ударами Торова молота; или, но другому сказанию, запряженная в соху, она выпивает целое море и лопается, т. е. изливается дождем при оглушительных раскатах грома. Представление бога-громовержца кузнецом принадлежит глубочайшей древности; в мрачных пещерах гор (в тучах) устраивал он свою мастерскую и выковывал там чудесное оружие (молнию), которым после поражал своих врагов; как естественный результат поражения змеев или прямее – разгрома темных туч, является скрывавшийся за ними благотворный свет солнца. Такое появление сияющего солнца народный эпос представляет освобождением из-под власти чудовищных Змеев похищенной ими красавицы. В Сборнике Гальтриха находим любопытную сказку «Die Königstochter in der Flammenburg» (№ 21):

У одного бедняка было столько детей, сколько дыр в решете; когда Господь даровал ему еще сына, он пошел искать кума, встретил на дороге старца и пригласил его в крестные отцы. Тот охотно согласился и подарил крестнику теленка с золотой звездой во лбу. Теленок вырос и сделался красивым быком; мальчик погнал его пасти, и когда поднялись они на гору, бык сказал своему маленькому хозяину: «оставайся здесь и спи, а я тем временем поищу для себя корму». И только что мальчик заснул – бык ринулся с быстротой молнии, прибежал в обширные небесные луга и сталь поедать золотые цветы – звезды (Sternblumen, астры). Перед самым закатом солнца, он поспешил назад, разбудил мальчика, и вместе воротились домой, на другой день бык снова уходил в небесные луга, на третий – тоже, и так продолжалось до тех пор, пока не исполнилось мальчику двадцать лет. Тогда бык сказал ему: «садись ко мне промеж рогов, я понесу тебя к королю: попроси у него меч в семь локтей и обещай освободить королевну». Король дал ему меч, но мало рассчитывал на успех. Королевна была унесена двенадцатиглавым драконом и заключена в огненном городе (Flammenburg), к которому никто не осмеливался приблизиться; на пути к этому городу стояли высокие, непроходимый горы и шумело бурливое море. Юноша сел между рогов быка, и в одно мгновение очутился у высоких гор. «Нам придется назад поворачивать, сказал он; чрез горы не переедешь. – Погоди на минуту! отвечал бык, – ссадил мо́лодца наземь, разбежался и сдвинул своими могучими рогами целой ряд гор в сторону; отправились они дальше и вскоре прибыли к морю, бык наклонил голову, потянул в себя воду и выпил целое море. Вот наконец и огненный город виднеется; на далекое расстояние пышет оттуда таким жаром, что добрый мо́лодец не в силах быль вытереть. «Стой! закричал он быку, ни шагу далее – иначе мы совсем сгорим.» Но бык подбежал к городу и вылил из себя многоводное, незадолго перед тем поглощенное море; пламя угасло и поднялся густой пар, от которого все небо покрылось облаками. Из-за тумана явился двенадцатиглавый дракон; добрый мо́лодец схватил обеими руками тяжелый меч и одним махом снес ему все двенадцать голов; дракон упал на землю и ударился об нее с такой силой, что она задрожала. «Служба моя окончена!» сказал бык и направил свой быстрый бег в небесные луга; с тех пор он не являлся больше. Смысл сказки таков: дева-Солнце затемнена тучей (драконом); чтобы освободить ее, надо осилить три преграды: горы (тучи), море (вместилище дождя) и огненный город (жилище молниеносного змея). Сказочный герой исполняет трудный подвиг освобождения при помощи быка, который сам есть не что иное, как туча, а богатырский меч в руках мо́лодца есть Перунова палица. В борьбе быка с драконом фантазия изобразила живую поэтическую картину летней грозы: туча несется на тучу, гремит гром, блистает молния, шумит дождь, и на проясневшем небе (дракон гибнет, бык исчезает) появляется солнце. В сказке об Иване По́нялове, любопытной по свежести и яркости передаваемого ею древнего мифа, повествуется, что в том государстве, где народился названный герой, не было дня, а царствовала вечная ночь, и виною этого был проклятый змей. Вызвался богатырь истребить змея, взял боевую палицу в пятнадцать пудов и после упорной борьбы поразил его смертельно; поднял змеиную голову, разломал ее – и в ту же минуту по всей земле стал белый свет, т. е. из-за разбитой тучи явилось красное солнце.

Чтобы нагляднее показать, что именно таково значение разбираемых нами преданий, мы приведем превосходную словацкую сказку «Slncovi kuoń», напечатанную в Сборнике Эрбена[483]. Сказка эта развивает ту же самую тему, что и наши русские об Иване По́нялове и Иване-коровьем сыне, и весьма близка с ними своими подробностями. – Была некогда страна, печальная как могила, темная как ночь, потому что в ней, никогда не светило Божье солнце. Люди давно бы оттуда разбежались, покинув ее совам и летучим мышам, если бы по счастью ни владел король конем с солнцем во лбу, которое рассыпало светлые лучи во все стороны. Король приказал водить этого солнцева коня по своему государству от одного края до другого, и там, где вели коня, от него разливался такой свет, как будто бы стоял прекрасный день: а там, откуда он удалялся, все погружалось в густой мрак. Вдруг солнцев конь исчез; тьма ужаснее самой ночи облегла печальную страну; ужас и отчаянье напали на жителей. Король собрал войско и отправился искать своего коня с солнцем во лбу. Выступя за границу своего королевства, он попал в непроходимые дремучие леса. Там в бедной хижине обрел он вещего мужа (veštec), который заступает в словацкой сказке место русского богатыря Ивана По́нялова. Вещий муж отсылает короля с войском назад и хочет сам найти ему и возвратить похищенного коня. На другой же день отправился он с слугою на розыски, и вот прибыли они в некое государство, в котором царствовало трое братьев-королей, женатых на трех родных сестрах, дочерях злой Стриги (колдуньи). Короли эти играют здесь ту же роль, какую в наших сказках змеи. Остановясь у дворца, ведун сказал своему слуге: «подожди меня тут; я пойду в палаты разведать, дома ли король? ведь они-то похитили солнцева коня, и младший всегда на нем разъезжает». В одно мгновение обратился он зеленой птичкой, долетел к светлице старшей королевы, начал порхать вокруг и стучаться клювом так неотступно, что она впустила его в комнату. Королева обрадовалась, как дитя, потому, что птичка была красива и нежно ласкалась к ней. «Ах жаль, что моего мужа нет дома! пташка наверно б ему понравилась. Он поехал смотреть третью часть государства и вернется только к вечеру». Так говорила королева, играя с маленькой птичкой. Вдруг вошла в комнату старая Стрига, увидала птичку и воскликнула: «задуши ее проклятую или она тебя окровавит!» – Окровавит? о погляди, как она мила и невинна! возразила дочь». «Обманчивая наружность! давай я ее задушу!» сказала колдунья и кинулась за птичкой. Но птичка обратилась в человека, который тотчас же убежал в двери. Точно также, оборачиваясь птичкою, посетил Ведун и двух других королевен, и узнал о времени, в которое должны были воротиться их мужья. Потом вместе с слугою засел он под мостом и сталь поджидать королей. В первый день он убил старшего брата, на другой день – среднего, а на третий увидел, что подъезжает к мосту, сидя на солнцевом коне, меньшой брат: это быль самый могучий и сильный их трех королей. Оружием не мог одолеть его Ведун; мечи их поломались в бою. «Обернемся лучше мы колесами предложил он королю, и покатимся с горы: чье колесо будет разбито, тот и побежден!» Обратились оба колесами и покатились с горы. Колесо Ведуна налетело на своего противника и раздробило его; но тот перекинувшись мо́лодцем, заявил, что Ведун размозжил ему только пальцы, а не победил. С своей стороны он предложил оборотиться в белое и красное пламя: чье пламя осилит другое, тот и победит. Король оборотился белым пламенем, а Ведун – красным. Долго они палили друг друга, и ни который не мог одолеть соперника. На ту пору шел мимо старик-нищий с длинной белою бородою. «Старик! воскликнуло белое пламя, принеси воды и залей красное пламя; я тебе подарю грош.» А красное пламя перебило: «старик! я тебе дам червонец, только залей белое пламя». Нищий конечно, принял сторону последнего. Ведун победил и овладел солнцевым конем. После разных приключений, он доставил его в печальную страну мрака, и тогда в ней все ожило, и поля зазеленели в весеннем убранстве. Колесо и пламя издревле служили символами солнца, которое в фантазии младенческих народов казалось катящимся по небосклону огненным колесом; повороты этого светила на зиму и лето доселе чествуются возжжением нарочно приготовленного колеса. Словацкая сказка имеет в виду не кратковременное помрачение солнца весенними лучами, а потерю им плодотворной силы в долгий период холодной половины года. Удаляясь на зиму, оно утрачивает за густыми туманами свой яркий блеск, становится бледным, что и продолжается до той поры, пока (с приближением весны) не осилит красный цвет, или пока зимнее солнце не будет побеждено летним[484]. Что солнце представлялось конем, это засвидетельствовано многочисленными преданиями. Восьминогий, крылатый конь служил символом его быстрого движения, и царь-Солнце, по древнейшему, общераспространенному воззрению, выезжало на небесный свод в золотой колеснице, запряженной огненными лошадьми. Немецкая сказка[485] говорит о белом солнцевом коне (weisses Sonnenross): как у Одинова Слейпнира, у него восемь ног; он бегает с быстротой ветра, прыгая с одной горы на другую; в чело его вставляется камень (Karfunkel), блестящий как самое солнце, – и если это сделать ночью, то облегающая землю тьма обратится в светлый день. В одной из русских сказок[486] упоминается о кобылице, которая каждый день облетает вокруг света; кони золотогривые, золотохвостые, с ясным месяцем во лбу, часто встречаются в народных преданиях. По своей солнечной природе, они питаются огнем, жаром, и пьют утреннюю росу (т. е. иссушают ее).

Дева-Солнце, обессиленная ведьмой-Зимой и помраченная туманами или злым змеем-тучей, утрачивает на известное время и свой блеск и свою красоту, и в этом смысле подчиняется влиянию колдовства. Заколдованная или очарованная царевна является героиней многих сказок, представляющих разные вариации одной и той же темы[487]. Царевна-красавица, царством которой овладевает нечистая сила, теряет свой ясный, белоснежный цвет и делается черной, а белые кони, на которых выезжает ее колесница, превращаются в вороных. Но по мере того, как приближается срок ее избавления, чернота все более и более умаляется: и царевна, и кони становятся белыми – сначала до пояса, потом до колен, а наконец и совсем освобождаются от влияния нечистой силы.

Кроме того, заколдование выражается еще переменой человеческого образа на животный, что тесно связывается с древнейшими представлениями сил природы в виде различных птиц и зверей. Представления эти были единственным источником, из которого возникло повсюду распространенное верование в оборотней. В сборнике Гальтриха[488] сообщена следующая любопытная сказка под заглавием: «Das Borstenkind»: однажды сидела королева под тенистой липой и чистила яблоки, а возле резвился трехлетний малютка – ее сын, и так как мать не хотела дать ему яблока, то он схватил обрезанную кожицу и съел. Увидя то, королева рассердилась и с сердцем сказала: «о, чтоб ты поросенком был!» И в то же мгновение мальчик обратился в поросенка, захрюкал и убежал в свиное стадо. На краю леса проживала одна бедная, немолодая чета – муж с женой; детей у них не было, и они сильно о том грустили. Вечером, когда стадо ворочалось домой, оба они сидели на дворе, и жена промолвила мужу: «ах, если бы Господь даровал нам ребенка – хоть такого щетинистого, как свинка!» Не успела она окончить, как прибежал поросенок, начал к ним ласкаться и не хотел отойти прочь. Старуха увидела, что Господь исполнил ее желание, взяла того поросенка в свою избу и стала заботиться о нем, как о собственном дитяти: приготовляла для него мягкую постель и давала ему есть белый хлеб и молоко. Ранним утром, когда раздавался рожок пастуха, поросенок убегал из дому и следовал за стадом, а вечером возвращался назад. Но что удивительнее: он мог говорить, как настоящий человек. Долго рос поросенок, и наконец в шестнадцать лет сделался большою свиньей. Случилось – как-то старики разговаривали между собою, что король изъявил всенародно обещание выдать свою дочь за того, кто исполнить три задачи, но что до сих пор не нашлось такого счастливца. Borstenkind услыхал эти речи и сказать: «отец! веди меня к королю и посватай за меня его прекрасную дочь.» После долгих отговорок, старик вынужден был согласиться и отправился сватом; король приказал жениху выполнить следующие задачи: построить два дворца – серебряный и золотой и поставить между ними алмазный мост. Желания короля были исполнены, и Borstenkind женился на прекрасной королевне. Ночью он являлся к жене златовласым юношей изумительной красоты, а днем превращался в щетинистого борова. По совету матери, королевна воспользовалась сном своего мужа и сожгла на огне его свиную шкурку (Borstenkleid), в надежде, что таким образом он избавится от заклятия. Но поутру королевич сказал ей: «ты не хотела выждать, и затруднила мое избавление; я теперь должен удалиться на край света, и ни одна смертная душа не явится туда, чтобы меня освободить!» Королевич исчез, а любящая жена пускается его отыскивать: сначала она идет к Ветру, потом на крылатом коне едет к Месяцу, затем к Солнцу, к утренней и вечерней Звездам, и наконец преодолевает все трудности, находит своего милого, соединяется с ним и рождает чудного ребенка с лицом блестящим, как месяц, с золотыми кудрями, как солнце, и ясными очами, подобными утренней и вечерней звездам. В образе свиньи древний миф олицетворял мертвящее влияние холодных зимних туманов и облаков, как бы пожирающих солнечную теплоту и свет, и потому Солнце, победоносное в течение одной половины года, в другую половину представлялось побежденным злобою свиноголового Тифона. Малорусская загадка: «сиви кабани усе поле залягли» означает – туман. По свидетельству средневековых памятников, дьяволы представлялись разъезжающими на свиньях. Удаляясь на зиму, добрый молодец-Солнце как бы надевает на себя туманный покров, под которым до поры – до времени и таится его красота и золотые кудри (яркие лучи); говоря метафорическим языком, он облекается в свиную шкуру и делается оборотнем. По народным поверьям, занесенным во многие сказки, превращение совершается набрасыванием на себя шкуры или кожи того животного, образ которого хотят воспринять; снятие же этой шкурки влечет за собою восстановление первоначального образа. В устах поселян доселе живут рассказы о том, как иногда, застрелив волка, под шкурою его находили человека, за несколько лет перед тем превращенного в вовкулака. Самое слово оборачиваться, в простонародном произношении – обворачиваться (обернуться, обвернуться) указывает на переряживание, покрытие себя каким-либо одеянием. Отсюда о солнце, затемненном облаками, родилось представление, будто оно рядится в шкуры тех животных (преимущественно волка и коровы), в виде которых миф олицетворял тучи; сравни: облако, облечься, облачение. Этот облачный или туманный покров, закрывающий от глаз небесные светила и видимые на земле предметы, метафорически назывался: а) шапкой или плащом-невидимкой (Nebelkappe; Эдда облако называет verhüllender Helm) и б) волшебной сорочкой[489], надевая которую – сказочный герой получал возможность и силу владеть чудесным мечом-кладенцом (молнией). Чтобы освободить оборотня, надо совлечь с него звериную шкуру, и для того обезглавить его богатырским мечом, т. е. разбить тучу перуновой палицей, – или похитить снятую им на время кожурину и сжечь ее на огне. В сербской песне Будинская королева сжигает сорочку, превращавшую ее сына в чудовище, на живом огне. Живой огонь добывался чрез трение дерева; это дерево и при совершении языческих празднеств служило символом небесного огня. Таким образом сожжение звериной шкуры метафорически выражало – действие жарких солнечных лучей, уничтожающих туманы.

«Borstenkleid» соответствует свиному чехлу нашей сказки[490]. Красная девица носит свиной чехол или кожух, и потому не может быть узнана своим суженым. Но как скоро одежда эта сброшена – девица показывается в великолепных уборах, блистающих словно частые звезды, светел месяц, красное солнышко и ясная заря (или: в серебряном, золотом и бриллиантовом платьях и в золотых башмаках); жених пленяется ее красой и вступает с ней в торжественный брак. В переводе на общепонятный язык, смысл сказания таков: дева-Солнце в зимний период времени облекается в свиную шкуру, т. е. лишается своей блестящей красоты (сравни: краса, красный, краска, красное солнце) и плодотворящей силы. Жених (вся природа) чуждается непривлекательной невесты и гонит ее от себя. В это безотрадное время преследуемая злой мачехой (Зимой), она является в печальном виде Замарашки пли Чернушки (Aschenputtel), и осуждена на пребывание в подземном царстве (в стране мрака и теней – за туманными и облачными покровами). Но как только наступающая весна разорвет и снимет с девы-Солнца свиной чехол и облечет ее в светлые одежды, она тотчас же предстает в полном блеске и сиянии, как будто облитая золотом и осыпанная бриллиантами. Красота ее делается ненаглядной, а жених узнает ее по золотому башмачку, прилипшему к дегтю. Весеннее солнце топит льды и снега, или выражаясь метафорически: оставляет след своей ноги (золотой башмачок) в растопленном дегте. Слово деготь есть причастие от литовского глагола degu – горю (degas, degus, degsnis – пожар, degesis – август, месяц жаров, degattas, deguttis или daguttas – деготь) и родственно с санскритским корнем dar – жечь и старонемецким dag – день, откуда и наш Даж-бог – солнце[491].

Тот же смысл и в сказке о сильно могучем богатыре «Незнайке»[492]. Златовласый добрый мо́лодец, гонимый злою мачехой (которая хочет предать его смерти), должен удалиться из-под родной кровли и скрыть до поры до времени свои золотые кудри, молодость и красоту под бычачьим пузырем и шкурой, т. е. зимой солнце заволакивается снежными облаками и туманами, утрачивает свои горячие лучи и делается на определенный срок плешивым, неузнаваемыми оборотнем, но когда настает время и богатырь побеждает арапского короля (позднейшая подставка древнего демонического существа; черный цвет – символ всего враждебного, мешающего солнечным лучам согревать землю), тогда спадают с него бычачья шкура и пузырь, золотые кудри снова рассыпаются по могучим плечам юноши, и он вступает в благословенный союз с прекрасной невестой – Землей. Победа над губительным, всеоцепеняющим влиянием зимы совершается при помощи весенних гроз и дождей; выражаясь мифическим языком, солнце только тогда начинает красоваться своими золотыми локонами, когда выкупается в источники живой воды и умастит свою голову змеиною мазью (т. е. умоется в проливном дожде). По скандинавскому преданию, злой Локи обрезал прекрасные косы Зифы, и чтобы избежать мщения бога-громовержца – заказал подземным карликам выковать ей новые косы из чистого золота. Эти карлики, как увидим ниже, суть громовой стрелы; разбивая тучи, они выводят из-за них златокудрую богиню, и так сказать куют ей новые волосы. В палатах змея сказочный герой находит кипящую воду или чудную мазь: стоит только помочить той водой голову, или натереть ее тою мазью – как в то же мгновение волоса станут золотыми или серебряными.

Здесь считаем мы нужным остановить внимание читателей на двух интересных сказках, сообщенных в Сборнике Гальтриха[493]. Одна из них озаглавлена: «Der Wunderbaum». Случилось некогда – мальчик-пастух погнал овец в поле и увидел дерево, которое было так красиво и громадно, что он долгое время стоял и смотрел на него совершенно изумленный. Захотелось ему взобраться на то чудное дерево, и это не трудно было, потому что ветви его подымались вверх, точно ступени на лестнице. Мальчик снял свои башмаки и полез на дерево; целые девять дней лез он и достиг до широкого поля: там стояли многие палаты из чистой меди, а позади палат был большой лес из медных деревьев, и на самом высоком дереве сидел медный петух, а под деревом журчал источник, текущий медью. Насмотревшись вдоволь, мальчик сломил себе веточку с одного дерева, и так как ноги его были утомлены, то вздумал освежить их в воде. Он опустил ноги в источник, и когда вынул назад – они оказались покрытыми блестящею медью. Мальчик поспешил воротиться к исполинскому дереву, которое все еще высоко подымалось к самым облакам и вершину которого нельзя было разглядеть. «Там наверху должно быть еще лучше!» подумал он и полез выше. Девять дней взбирался пастух, не зная отдыха, и вот перед ним широкое поле: на том поле стоят палаты из чистого серебра, а позади их лес из серебряных деревьев; на самом высоком дереве сидел серебряный петух, а внизу у корня журчал источник, текущий серебром. Мальчик сломил себе веточку и вздумал умыть свои руки в источнике, окунул их в воду – и они тотчас стали серебряные. Снова воротился он к исполинскому дереву, вершина которого терялась высоко в поднебесье. «Там вверху должно быть еще лучше!» думал пастух и полез выше. Через девять дней он очутился на самой верхушке, и перед ним открылось широкое поле: на том поле стояли палаты из чистого золота, а позади них лес из золотых деревьев; на самом высоком дереве сидел золотой петух, а внизу у корня журчал источник, текущий золотом. Мальчик сломил себе ветку, снял шляпу и нагнулся заглянуть в источник; волосы его упали в льющееся золото и сами сделались золотыми. Спустившись с исполинского дерева, пастух нанимается к королю и выговаривает позволение никогда не снимать шляпы, сапогов и перчаток, под предлогом, что у него злая короста. Тут совершает он трудный и опасный подвить, в награду за который получает руку прекрасной королевны. Другая сказка упоминает о трех лесах: в одном все деревья были медные, а посреди стоял медный замок, принадлежавший медному дракону (Kupferdrache). Пастух гонит в тот лес своих коз, убивает мечом-самосеком дракона и уносит из замка медную узду. Вечером он пригнал стадо домой, и его козы дали молока несравненно больше, чем когда-либо прежде. На другой день пастух гонит свое стадо в другой лес, в котором все деревья были из чистого, блестящего серебра; убивает серебряного дракона (Silberdrache) и берет серебряную узду. Вечером козы дали молока втрое больше, чем накануне. На третий день пастух отправляется со стадом в золотой лес, убивает золотого дракона (Golddrache) и захватывает с собой золотую узду; в этот раз козы принесли молока вдевятеро больше, чем в предыдущей вечер. Затем он пошел к темной скале, из которой бьет живой ключ; помочив в том ключе голову, и волоса его заблистали, как чистое золото. Три взятые узды имели то чудное свойство, что если потрясти ими, в ту же минуту появятся бесчисленные войска в медных, серебряных и золотых вооружениях; с помощью этих войск добрый мо́лодец поражает сильного неприятеля и женится на прекрасной царевне. Немецкие предания[494] рассказывают о чудесном источнике Goldbrunnen: когда пришел к нему королевич и помочил свою голову, то волоса его стали золотыми и заблистали, как солнце («und glänzte wie eine Sonne»).

Исполинское дерево немецкой сказки и металлические леса, с текущими среди них источниками, напоминают нам три змеиных царства: медное, серебряное и золотое. Значение их одно и тоже. Дождевые тучи, застилающие небесный свод длинными и многоветвистыми полосами, в глубочайшей древности были уподоблены дереву-великану, обнимающему собою весь мир, – дереву, ветви которого обращены вниз, к земле, а корни простираются до третьего неба. О таком всемирном дереве сохраняются самые живые предания во всех языческих религиях арийских народов, и после превосходных исследований Куна[495] несомненно, что это баснословное дерево есть миф тучи, а живая вода (нектар) при его корнях и медь, капающие с его листьев, метафорические названия дождя и росы. Зендская мифология знает священное дерево жизни, от которого произошли на земле все целебные растения; из-под него струится ключ Ардвизур, источающий живую, целящую воду; самый сок этого дерева дает здоровье и бессмертие. Его называют Jat-bés – бесскорбное и Нагѵiç ptokhama – наделенное всеми семенами, которые оно разносит вместе с дождем по всей вселенной. Кун находит подобные же указания в гимнах Ригведы. Но особенно знаменательна мировая ясень Эдды – Иггдразилль: ветви ее тянутся через всю вселенную, распростираясь и на небо, и на землю; под каждым из трех корней Иггдразилля вытекает по источнику: один источник называется Urdharbrunnen (по имени норны Urdh), возле которого собираются боги определять непреложные судьбы всего сущего на свете. Всякое утро норны черпают из этого родника воду и окропляют ею ветви мировой ясени, отчего и происходит роса, падающая до́лу; на поэтическом языке Эдды роса – honigfall (падающий мед). Другой источник – Mimir’sbrunnen, в водах которого таятся разум и мудрость; за глоток этого напитка Один отдал в заклад свой единственный глаз: мифическое изображение солнца (всевидящее око = солнце), закрытого дожденосной тучей. Птицы, восседающие на ветвях всемирного дерева, – птицы священные, разносители молнии[496]. Не менее любопытно сказание Калевалы о гигантском дубе: мудрый Вейнемейнен посадил желудь; дуб принялся и начал расти не по дням, а по часам; он вытянулся так высоко и раскинул свои ветви на такие необъятные пространства, что ни облакам не стало проходу, ни лучам солнца и луны доступу к земле. Вейнемейнен начал обдумывать, как бы срубить это дерево, но ни где не находилось такого силача, чтобы мог взяться за это трудное дело. Тогда Вейнемейнен взмолился своей матери, чтобы она послала к нему на помощь силы могучей воды – и вот вышел из моря крошечный человечек, с ног до головы закованный в тяжелую медь, с маленьким топориком в руках; он срубил дерево (т. е. молния разбила тучу и открыла путь дождю), солнце осветило землю, и все на ней ожило, расцвело и пришло в движение. Сличи с норвежской сказкой во 2-й ч., № 19: прямо пред окнами королевского замка вырос дуб, который был так громаден, что не пропускал в комнаты ни единого солнечного луча; сколько ни старались срубить его, все было напрасно: с каждым ударом, наносимым дубу, он становился все толще и могучее; наконец был найден чудесный топор-саморуб, который и повалил это гигантское дерево. Любопытно, что это предание о дубе сказка соединяет с другим, о твердой скале, в которой надо было вырыть колодезь, чтобы напоить все царство, жаждущее от засухи; такая трудная задача исполняется киркой-саморойкой. У славян сохранились предания о двух дубах, стоявших посреди моря до создания мира. Слово дуб первоначально заключало в себе общее понятие дерева, что до сих пор слышится в производном дубина (дубинка); впоследствии название это исключительно усвоено самому крепкому дереву, которое и было посвящено богу грома (Тору, Перуну). У сербов дуб прямо называется грмов. Преломляя солнечные и лунные лучи и окрашиваясь чрез то блестящими красками, тучи-деревья породили сказания о металлических змеиных лесах и веру в золотые «молодильные» яблоки.

Отсюда понятно, почему в немецкой сказке козы чем более пасутся в лесах медном, серебряном и золотом, темь более дают молоко. Молоко, как известно, было одним из метафорических названий дождя, а козы и овцы – зооморфическими представлениями туч и облаков, подобно корове и другим животным. Белые облачка, являющиеся в жаркие дни на небе, до сих пор называются у немцев Schäfchen, а у нас – барашки. Напомним, что Тор представлялся разъезжающим по небу на козлах, и что у греков козел играл значительную роль на празднествах Вакху.

Вечные, нескончаемые битвы Перуна с тучами представлялись в разнообразных поэтических образах, запечатленных глубочайшею древностью. Сказки знакомят нас с богатырями-великанами: Дубыня вырывает с корнем столетие дубы и другие деревья; он равняет леса: которые деревья малы – те вверх вытягивает, которые велики – те в землю всаживает; – ему вполне соответствует богатырь Дугиня, сгибающий вековые деревья в дуги. У немцев богатырь этот известен под именами Baumdreher и Holzkrummmacher. Подобно тому, как Дубыня испытывает свои силы над деревьями, так Горыня показывает свою мощь над горами; он ворочает самые высокие горы, бросает их куда вздумается, катает ногою словно ком грязи, отшибает кулаком громадные скалы, и от его могучих ударов дрожит земля; у немцев он называется Steinzerreiber и Felsenklipperer. Мы уже указали, что тучи в древнейших эпических сказаниях уподоблялись горам и деревьям. Сказочные великаны, вырывающие дубы и сокрушающие горы, собственно разбивают тучи; в них олицетворено явление грозы, с ее потрясающим громом и молниеносными стрелами; почему в литовской сказке[497] Дубыня заменен кузнецом, который владеет громадным молотом, напоминающим подобное же орудие Тора: сто́ит ему ударить этим молотом, как тотчас падает самое крепкое дерево. В саге о Вельзунгах говорится о священном дереве, в которое Один врубил свой чудесный меч. По сказанию белорусов, Перун разъезжает по небу, и если увидит, что на земле творится беззаконие, то разбивает скалы или малые небеса и низводит на беззаконников молнию. Эдда так выражается о божестве грома: Тор идет – скалы дрожат![498] Титаны, сражавшееся против Зевса, воздвигали горы на горы, желая достать до высокого неба; но Зевс бросил на них молнии и они пали под обломками скал. Страшно, говорит Гезиодова теогония, гудела земля и беспредельное море, потрясенное небо стонало и Олимп колебался в своих основаниях от воинских кликов и горного метания стрел! Верования всех арийских народов одинаково богаты повестями о борьбе громовержца с великанами гор, которые стараются задержать плодотворную влагу дождя и не допустить ее на жаждущие поля и нивы. На мифическом значении гор и скал основаны народные рассказы о том, будто великаны могут с такою силою сжимать в своих руках камни, что из них вода выступает. И у славян, и у немцев известно предание о превращении великанов в горы и скалы[499]; по другому преданию города великанов отличались необычайной суровостью: они постоянно враждовали друг с другом и вели беспрестанные, жестокие войны, и за эту вражду все до единого погибли в потопе[500], т. е. в переводе на простой язык – громоносные тучи тотчас же исчезают с неба, как скоро изливаются на землю в обильных потоках дождя. Дубыня и Горыня называются иногда Вернидуб, Вернигора или Вертодуб, Вертигор. В повестях и преданиях народов славянского племени, изданных Боричевским[501], есть рассказ о жене охотника, которая родила в лесу двух близнецов и тут же померла; одного мальчика вскормила львица, а другого волчиха, и выросли из них силачи Вырвидуб и Валигора, победители страшного Змея. Валигора бросил на Змея целую гору и прищемил ему хвост, а Вырвидуб размозжил ему голову коренастым дубом. То же значение разбивателя туч надо приписать и богатырю Медведко. Все это различные названия Перуна, определяющие те или другие его свойства и признаки. Медведко переставляет с места на место высокие горы и сразу выпивает целое озеро; как близнецы Вырвидуб и Валигора вскормлены львицею и волчихою, так и он рождается от Медведя. Медведь, исстари известный своею любовью к меду, на ряду со многими другими животными попал в путаницу мифических представлений, и как мед был метафорическим названием дождя, так медведь сделался символом божества, разбивающего тучи и высасывающего из них дождь. Яков Гримм в своей Мифологии[502] замечает: «Вiörn (bär) war ein beiname des Thórr und nach der welschen Sage wurde König Artur, als bär und gott dargestellt». У древних германцев медведь почитался за царя животных; у нас в XVI и XVII столетиях, вместе с другими суеверными обрядами, духовенство запрещало так же водить медведя. В одной из русских сказок[503] выведен царь-медведь – железная шерсть; царевич с царевной, спасаясь от него бегством, думают улететь на крыльях сокола и во́рона, но попытка оказывается неудачной: медведь опаляет птицам крылья, и они опускаются на землю.

Все названные богатыри-великаны борются с длиннобородым карликом. Мужичок-с-ноготок, борода-с-локоток, или: сам-с-перст, борода на семь верст, у других славян называется: Pedonjčlovek-laketbrada (у хорутан), Педячовек-лакотбрада (у болгар); у литовцев известны «парстуки»: парстук – человек не более ступни, но с бородою в сажень; у немцев – Daumesdick, Daumerling, т. е. карлик величиной с большой палец. Это мифическое существо принадлежит к древнейшим и всеобщим верованиям арийских народов. У индийцев оно почиталось одаренным высшей мудростью. В Тысяче и одной ночи человечек в полтора фута вышины, с бородой в тридцать футов, является с железной палкой, удар которой неотразим и смертелен. Мужичок-с-ноготок – то же, что мальчик-с-пальчик, т. е. олицетворенная молния, а его длинная борода – туча. Белорусское предание говорит, что Перуну подвластны гарцуки – горные духи, которые живут в скалах (тучах) и подобны маленьким детям; когда они, играя, устремляются в запуски, то от их быстрого бега подымается вихрь и начинает крутить песок, а когда несутся по воздуху, то полет их производит ветры и непогоду[504]. Эдда рассказывает, что Тор, поджигая своим молотом погребальный костер Бальдура, спихнул в огонь карлика, который вертелся у него под ногами[505]. В хорутанской сказке[506] Palček состязается с чертом – vrag: слово, справедливо сближаемое Гриммом с старонемецким warg – волк, готск. vargs, исл. vargr, санскр. vrka; волк, как мы знаем – зооморфический образ тучи; от того-то, по свидетельству народной сказки, мальчик-с-пальчик, попадая в утробу волка, так неугомонен и так много причиняет ему бед. Мгновенно-блещущая и быстроисчезающая молния, относительно горных туч, обнимающих все беспредельное небо, казалась малюткой в недрах великана и была уподоблена пальцу на его руке. Потому «громовые стрелки» (сосульки, образующиеся в песках от удара молнии и сварки песка, и белемниты) у немцев называются Donnerkeil, Donneräxte, Donnerhämmer и Teufelsfinger[507]; последнее название (чертовы пальцы) известно и между нашим простонародьем. В одной русской сказке[508] Змей наделен огненным пальцем, силой которого он приживляет отрубленные свои головы к туловищу; в других сказках Иванко-Медведко (или батрак Балда) убивает щелчком быка и медведя. По любопытному сказанию Эдды громовержец Тор провел однажды целую ночь в мизинце перчатки гиганта, и потом выйдя из этой темной спальни, ударил его в голову своим страшным молотом; но великан даже не тронулся: «кажись, древесный лист упал мне на волосы!» сказал он. Подобно тому в русской былине Илья Муромец (смешиваемый в народных преданиях с Ильей-Пророком, на которого перенесены все атрибуты Перуна) очутился в кармане великана Святогора (гора = туча); Святогор был так громаден, что головой своей упирался в облака. Представление это не чуждо и финской поэме Калевале: могучий Вейнемейнен был проглочен великаном Випуненом, и неожиданно очутившись в его желудке, словно в мрачной и просторной тюрьме, он развел там огонь, из рукавов своей одежды сделал меха и начал ковать своей булавою: стучит, гремит, пламя раздувает; дым валит столбом вверх, искры так и сыплются во все стороны. Не стало великану покоя ни днем, ни ночью, и чтобы заставить хитрого кузнеца выйти вон, он должен был передать ему всю свою мудрость.

Мальчик-с-пальчик является иногда под именем слуги-невидимки (в сказке «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»[509]): название, приданное ему потому, что он постоянно прячется за облачными покровами. Он исполняет всевозможные желания своего господина (сказочного героя, которому обязан служить) и напоминает собою слуг волшебной палицы.

В древнейших преданиях молния обыкновенно уподоблялась воинскому орудию, а бог громовник представлялся сражающимся и побеждающим несчетные рати демонов. Оружие это – палица (палка, дубинка); сравни с созвучными словами: за-палить в кого мечом (ударить), подобно тому как глаголы ожечь, жигануть также употребляются для обозначения удара и укола; паля – удар по руке линейкой. Прибавим, что живой огонь, исстари пользовавшийся особенным религиозным уважением, как символ небесного огня, добывался трением из дерева и что подобным же образом Индра буравил дерево-тучу и вызывал из нее молнию. Отсюда объясняется, почему сказочные герои, в лице которых фантазия олицетворяла бога-громовержца, метателя огненных стрел, рождаются из обрубка дерева (полена). Софийская летопись сохранила следующий любопытный рассказ о Перуновой палице:

«И прииде к Новугороду архиепискуп Яким, и требища разори, а Перуна носече и повеле воврещи в Волхов. Он же, пловя сквозе великый мост, верже палицу свою и рече: на сем мя поминают новгородскыя дети, ею-же и ныне безумнии убивающеся, утеху творять бесом»[510].[511]

Место диковинной палицы заступают иногда в народных сказках: а) топор-саморуб и дубинка-самобой: оба эти орудия – и топор, и дубинка, по приказу своего обладателя, сами собой бросаются на враждебные полки, побивают несметные силы, и возвращаются назад в его руки, подобно Topoвy молоту; б) меч-самосик или кладенец, добываемый богатырем из-под высокой горы (тучи), где лежит он скрытно от людских взоров, как некий драгоценный клад; в) клюка и помело (от мести, метель – вихрь; ведьмы летают на помеле т. е. в бурном вихре): где махнет помело, там в неприятельской рати улица; что ни захватит клюка, то и в плен волочет. При дальнейшей работе фантазии эти простые, первоначальные представления расширяются, и под влиянием той или другой обстановки обыденной жизни человека выражаются в формах более искусственных и сложных. Чудесная дубинка уже не прямо сама собой поражает врагов, а получает волшебное свойство вызывать против них такую же или еще большую силу своих ратников. Стоит только махнуть или ударить ею, как тотчас – словно из земли – вырастает несчетное воинство. Точно также и стук молота выставляет несметные полки солдат. В одной русской сказке[512] выведены мифические кузнецы, которые напоминают собою циклопов, занимавшихся ковкой громовых стрел для Зевса. Кузнецы эти калят железо и бьют его молотами: что ни удар – то и солдат готовь – с ружьем, с саблей, хоть сейчас в битву! Здесь кроется объяснение того, до сих пор бывшего загадочным, греческого предания, что Ясон вспахал поле медными быками, сделанными Вулканом, извергавшими из ноздрей и ртов пламя, и посеял драконовы зубы, из которых выросли железные люди – в шлемах, с копьями и мечами; с яростью устремились они на битву, и поражая друг друга, все до единого погибли. Если напомним, что громоносные тучи, по древнейшим представлениям арийцев, уподоблялись быкам, а молнии – острым зубам дракона; то смысл означенного предания будет совершенно ясен. По нашим сказкам змеиный зуб (в заговорах он называется золотыми), вонзаясь в голову человека или зверя, причиняет ему смерть; а если попадет в дерево, то оно немедленно засыхает. Другой греческий миф представляет воинственную Минерву рождающейся из головы Зевса (т. е. из громовой тучи) во всем бранном вооружении. Топор-саморуб строит города и корабли: тяп да ляп – и готов корабль! ударь лезом по земле – станет дворец или город; ударь обухом – и нет ничего! И город (крепость), и корабль означают здесь тучу, облако (см. ниже о летучем корабле). Венгерские сказки[513] говорят о молоте, который сам собою разбивает стены и башни за́мков, и об золотой ветке, которая имела то дивное свойство: если ударить ею по скале (туче), то скала вмиг раскрывается и изливает воду. Эта золотая ветка то же самое, что Springwurzel, Wünschelruthe и наша разрыв-трава, соприкосновение которой уничтожает все запоры.

Слуга-невидимка не только доставляет своему господину топор-саморуб и строит для него дворец, но еще носит его по воздуху с быстротой ветра, точно на ковре-самолете, кормит его вкусными яствами и поит славными винами, подобно скатерти-самобранке. И ковер-самолет, и скатерть-самобранка (у немцев: Tischchen deck dich) – метафорические названия тучи; первое указывает на ее быстрый полет, а последнее на приносимый ею дождь (нектар) – непременное условие урожая.

Теперь о длинной бороде Карлика. Темные тучи, покрывающие небо, на древнем метафорическом языке уподоблялись кудрявым, всклокоченным волосам, а самый небесный свод черепу головы. Индийский миф утверждает, что небо создано из черепа Брамы, а по скандинавскому преданию оно произошло из черепа великана Имера. Безоблачное, ясное небо до сих пор удерживает у сибирских шаманов знаменательный эпитет лысого. При жертвоприношениях они обращаются к небу с такой мольбой: «Отец лысое Небо! Младший сын плешивого Неба! сделайте, чтоб N (имрек) был богат скотом, счастлив в промыслах и имел бы большую семью»[514]. Вспомним обиходные выражения: «плешь просвечивает, лысина светит» и народную загадку о месяце: «лысый жеребец через прясла глядит» т. е. месяц, не затемненный облаками, светит на двор. Как обломок древних мифических верований, в нашем народе уцелели названия: лысый бес и лысая гора, на которую, как известно, слетаются ведьмы творить свои чары. У южных славян человек с сросшимися бровями называется волчьим глазом (волк = туча[515]); в нашем языке нахмуренные очи сближаются с небесными светилами, помраченными наплывом туч: сравни хмуриться, хмура и хмара – туча. Зевсу стоит только кивнуть своими черным бровями, как весь Олимп (т. е. небо, – то же значение соединялось и с нашей лысой горой[516]) потрясается; когда Доннар гневается, он, по немецким сказаниям, потрясает своей красной бородой и через то производит в облаках гром[517]. Тот ж мифический смысл, какой придан бороде и бровям, распространен и на усы; рядом с длиннобородым карликом, народная фантазия создала особых богатырей Усыню и Вия (вии – ресницы), и наделила первого такими огромными усами, что он легко может запрудить ими реку; по его длинному усу переправляются витязи на другой берег, как по мосту. Богатырь этот нередко сливается с длиннобородым мужичком в одно лицо: сам-с-перст, усы на семь верст, или Усыня – сам-с-ноготок, борода с локоток, усы по земле тащатся, крылья на версту лежат; – крылья постоянно соединяются со всеми представлениями туч, для обозначения их быстрого полета. Вию предание дает такие страшные брови и ресницы, что они опускаются до самой земли; приподнять их можно только соединенными усилиями нескольких силачей и то с помощью железных вил; но как скоро брови и ресницы подняты, Вий сжигает своим взглядом (т. е. молнией) все, на что ни посмотрит[518].

В Калевале есть рассказ, что на свадьбу божественного ковача Ильмаринена достали столь огромного быка, что ласточке нужно было употребить на пролет между его рогами целый день. Никто не брался заколоть это чудное животное, в образе которого Финская поэма, согласно с общими индоевропейскими преданиями, олицетворила дожденосное облако; но явился из моря крошечный человек, ростом с большой палец, с бородой по колено, волосами по пятки, с каменной шапкой на голове, и зарезал быка золотыми ножом, наполнив мясом его сто ушатов, жиром шесть бочек и кровью семь лодок. По немецким и славянским преданиям, карлики поражают драконов, – знают – где хранится живая вода, – обитают в горах (тучах), – обладают богатыми сокровищами, и являются то искусными кузнецами, то рудокопами, добывающими серебро и золото; таким образом народные поверья роднят их с кузнецами-великанами, приготовлявшими Зевсу молнии, и с драконом, покоившемся на золотом ложе и охранявшем драгоценные клады.

Больно достается богатырям (Дубыне с товарищами) от могучего карлика; но потом побежденный – он сам бежит и уходит под камень (т. е. скрывается в туче), и чтобы добраться до него, надо спуститься в мрачные подземелья. В некоторых вариантах сказки, вместо этого бородатого карлика, выводится Баба-яга: приподымая огромный камень, она приезжает из подземного царства на ступе и бьет богатырей своим неотразимым толкачом. Баба-Яга, в качестве мудрой и могучей ведьмы, свободно распоряжается естественными силами природы и сливается с ними; ее быстрые полеты, обладание конями вихрями и заметание следа помелом указывают на бурю и метели, толкач и ступа – на тот мифический жернов, на котором разъезжал Перун. Заметим, что в отдаленную эпоху жизни первобытных племен зерна толклись, а не мололись; ручной жернов заменил ступу и толкач, и свою очередь должен быль уступить мельнице. Одинаковое впечатление, производимое грохотом грома, стуком кузнечных молотов, мельничных жерновов и молотильных цепов сблизило между собою эти разные понятия и породило целой ряд баснословных сказаний; сравни слова: мо́лот (miölnir), молния, моло́ть и молотить[519]. Толкач или клюка Бабы-Яги точно также побивают недругов как и Перунова палица. Между нашими поселянами существует предание о чертовой мельнице; малороссийские народные рассказы представляют чертей в виде мирошников[520]; наконец в некоторых сказках чудесные жерновки (или мельница) играют такую же роль, как скатерть-самобранка[521].

Сделанные нами выводы о значении мифических лиц, действующих в борьбе с длиннобородым карликом или Бабой-Ягой, подтверждаются литовской сказкой, которая развивает подобное же содержание, но вместо Дубыни, Горыни и Бабы-яги выводит Перуна, дьявола (обыкновенная замена дракона или змея), Лауму. Когда-то вздумал странствовать по свету молодой плотник; на дороге присоединились к нему Перун и дьявол, и пошли все вместе. Перун и дьявол добывали припасы, а мужик варил и жарил; жили они, словно кочующие дикари, пока не вздумалось плотнику построить избу. При помощи своих товарищей, которые притащили все нужные материалы, он построил красивую избушку; потом сделал соху, запряг в нее Перуна и дьявола и вспахал поле; смастерил борону и на тех же товарищах взборонил пашню и посеял репу. И повадился к ним ходить по ночам вор и таскать репу. Надо было карауль держать. На первую ночь досталось стеречь дьяволу. Вот приезжает на тележке вор и начал таскать репу; дьявол бросился было ловить, но вор так избил его, что еле живого оставил, а сам ускакал. Воротившись домой, дьявол скрыл от товарищей свою неудачу. На другую ночь пошел караулить Перун – и с ним то же случилось; умолчал и он о своем сраме. На третью ночь отправился караул держать плотник и захватил с собой скрипку; сел под дерево и стал наигрывать. Вот слышит он – едет кто-то по полю, кнутом похлопывает, а сам приговаривает: «пич-пач! живей железная тележка, проволочный кнут!» Мужик продолжал пилить на скрипке, думая тем напугать вора; но вору понравилась музыка. Он остановился, начал прислушиваться: это была дикая, злая Лаума, которая жила в том самом лесу, где поселились Перун, дьявол и плотник. Она была так сильна, что никто не мог с ней сладить. Пленясь музыкой, Лаума подошла к мужику и просила, чтобы он дал ей поиграть на скрипке. Мужик подал скрипку, но сколько она ни прилагала усилий, музыка ей не давалась. Тогда стала она просить плотника, чтобы научил ее играть на скрипке. Мужик заметил, что для этого нужны пальцы такие же тонкие, как у него, и потому надо ее пальцы немного сжать. Лаума согласилась. Мужик сделал трещину в толстом пне, забил туда клин, и велел Лауме всунуть в эту трещину свои пальцы; как скоро она это сделала, он вытащил клин и защемил ей пальцы; потом взял проволочной кнут и больно отстегал ее. Вырвавшись наконец из западни, Лаума бросилась бежать, покинув и свою тележку, и свой кнут. Наутро плотник вдоволь насмеялся над своими товарищами, что они не сумели устеречь репы и позволили прибить себя старой бабе. Тогда-то не шутя стали побаиваться его и Перун и дьявол, думая, что он великий силач. Наконец вздумали они разойтись и порешили оставить избу за тем, кто ничего не испугается. Двое должны были оставаться в избушке, а третий пугал. Первая очередь пугать досталась черту. Он поднял такой вихрь и шум, что Перун от страха убежал в окно; но плотник спокойно сидел и читал молитвы. Вторая очередь была за Перуном; он так сильно разразился громом и молнией, что дьявол в ужасе бросился из окна. Он уже давно не доверял Перуну и боялся, чтобы тот не поразил его громовой стрелой, дьяволу хорошо было известно, что Перун побивает всех чертей, сколько ни рыщет их по белу свету[522]. Плотник безбоязненно продолжал читать свой молитвенник. Когда очередь пугать дошла до него, – он сел на тележку, покинутую Лаумой, взял в руки ее кнут, поехал к избушке и запел, подражая Ламе: «пич-пач! живее железная тележка, проволочный кнут!» Перун и дьявол так струсили, что совсем убежали, оставив плотника хозяином избы[523]. Лаума соответствует нашей Бабе-яге; она такая же старая и злая баба, проживающая в лесу; ее страшный кнут и сама собой едущая тележка – тоже, что толкач и ступа Бабы-яги. Близкая связь Лаумы с явлением грозы очевидна из названия громовой стрелки – сосцом Лаумы (Láumes papas).

Богатыри-великаны, представители весенних гроз, являются и в сказке о Летучем корабле[524]. Содержание исполнено многих любопытных указаний, раскрывающих перед нами старинные поэтические воззрения на природу. Герой сказки отправляется добывать несказанную красавицу; странствование в ее далекое царство он совершает на летучем корабле, а чтобы получить невесту – должен, следуя обычному приему, совершать разные трудный задачи, в исполнении которых ему помогают могучие товарищи. Летучий корабль подобно птице, может носиться по воздушным пространствам с изумительной скоростью; по свидетельству одной сказки, он находится во власти мифического старика, наделенного чудовищными бровями и ресницам. Чтобы вызвать появление этого корабля, герой ударяет в дуб, дерево, посвященное Перуну, и это напоминает нам об одном из Семи Симеонов: взял Симеон топор, срубил громадный дуб, – тяп да ляп – и сделал корабль, который мог плавать и по воде, и под водою. Вообще сказка о Семи Симеонах, по содержанию своему, родственна со сказкой о Летучем корабле: это только разные вариации одного и того же эпического предания. Другие народы также знают о летучем корабле. В норвежских сказках упоминается о кораблике, который так мал, что его можно в карман спрятать, но который тотчас же вырастает в большое судно, как скоро поставить на него ногу, и свободно несется через горы и долы по воздуху; упоминается еще о лодке с такой рукояткой, что если приподнять ее слегка – подует попутный ветер, а приподыми выше – и зашумит буря[525]. Летучий корабль – тоже самое, что и ковер-самолет, т. е. метафора облака или тучи, носимой по поднебесью буйными ветрами. Не случайно наш поэтический язык удержал за легкими, всегда подвижными облаками постоянный эпитет ходячих. Их стремительный полет, в период образования языка, породил много метафорических названий, основанных на весьма близких и понятных тогдашнему человеку уподоблениях. Быстронесущееся облако представлялось и ковром-самолетом, и птицею, и окрыленным конем, и летающим кораблем. Представление облака и тучи – кораблем возникло одновременно с представлением неба – морем, и тем легче было возникнуть этой метафоре, что, на основании живого впечатления, производимого подвижностью облака и парусного судна, оба эти понятия одинаково уподоблялись птице. До сих пор народные песни сравнивают лодки с чайками, а корабли с лебедями; корабль Соловья Будимировича назывался соколом; то же название присвоено былиной и кораблю новгородского гостя Садка.

Один из списков размариваемой теперь сказки заменяет летучий корабль крылатым конем: замена, нисколько не противоречащая смыслу предания; это только другой образ, а заключенное в нем понятие остается то же самое. Крылатый конь – символ порывистого ветра, бури и громоносной тучи; с другими же дополнительными эпитетами – огненный, золотой – символ солнца. В старинном византийском романе, встречающемся в наших рукописях под названием «Девгениева жития», упоминаются три волшебных коня, рекомые: Ветреница, Гром и Молния[526]. Богатырские кони наших былин и сказок с такой легкостью и быстротой скачут с горы на гору, через моря, озера и реки, отличаются такой величиной, силой и предвиденьем, что нимало не скрывают своего мифического происхождения и сродства с обожествленными явлениями природы. Русские и сербские сказки нередко говорят о крылатых конях; таков был бурый конь Дюка Степановича. По выражению болгарской пословицы, ветер носится на белой кобыле; а в хорутанской приповедке[527] мо́лодец, отыскивая свою невесту и не дознавшись о ней ни у Солнца, ни у Месяца, приходит на луг, где паслась бурая кобыла – «to je bila bura ili veter» (сравни слова: бурый и бурный), и прячется под мост; когда прибежала кобыла пить воду, мо́лодец выскочил, сел на нее верхом, и она быстрее птицы примчала его в великанские города. В венгерской сказке[528] мо́лодец, ищущий свою невесту, обращается к Ветру, и тот дает ему коня-вихря (Windpferd), бегущего со скоростью мысли; в норвежских же и немецких сказках Ветер сам переносит юношу в ту далекую страну, куда скрылась его красавица. Очутившись в царстве Вил, герой хорутанской приповедки три ночи должен был прятаться от враждебных покушений: первую ночь он проводит в хвосте бурой кобылицы, другую – в ее гриве, а третью – в ее подкове. Соответственно тому, в наших сказках мальчик-с-пальчик (молния) прячется в лошадином ухе; а добрый молодец, победитель Змеев (т. е. Перун, громитель туч) влезает в голову сивки-бурки: в одно ухо войдет, в другое выйдет – и сделается необоримым силачом и красавцем. В переводе на общепонятный язык, смысл этих метафорических выражений таков: молния скрывается в голове гигантского коня-тучи, и выходя оттуда, является глазам смертного во всем торжестве своей блестящей красоты и всесокрушающей силы. В этом уподоблении бурной дождевой тучи коню кроется объяснение многих эпических подробностей, по свидетельству которых: а) чудовищные Змеи разъезжают на конях; б) сказочные герои находят богатырских жеребцов и кобылиц внутри гор (в тучах), а в) самые богатырские кони пьют медовую сыту (мед = дождь[529]), носят при себе в пузырьках живую и целящую воду[530] и ударом своих копыт выбивают подземные ключи[531]. Недалеко от Мурома – там, где бьет родник, явившийся по преданию из-под копыт богатырского коня Ильи Муромца, поставлена часовня во имя Ильи Пророка, на которого народное суеверие перенесло древние атрибуты Перуна. Происхождение святых колодцев, пользующихся особенным религиозным уважением на всем пространстве земель, заселенных славянами и немцами, приписывается громовым ударам. Все это невольно приводит на память крылатого коня Пегаса, который носил Зевсовы горы и молнии, и ударяя своими легкими ногами, творил новые источники живой воды. Народные сказки нередко говорят о морских кобылицах, выходящих из глубины вод; купаясь в молоке этих баснословных кобылиц, добрый мо́лодец становится юным, могучим и красивым, а враг его, делая то же самое погибает смертью. Как вместилища дождевых потоков, тучи не редко уподоблялись морю; отсюда легко объясняется, почему мифическим кобылицам придан эпитет «морских или водяных»; молоко их есть живая вода – дождь. С весенними дождями оканчивается владычество Зимы, и возрожденная природа является в своем роскошном убранстве, что и выражено басней о купании в кобыльем молоке.

Вместе с героем сказки отправляются на летучем корабле разные спутники, принадлежащее к породе великанов: а) Объедало, который разом пожирает двенадцать быков, хлеб кидает в рот полными возами, и все кричит: мало! б) Опивало, которому целое озеро – на один глоток становится; опорожнить сорок огромных бочек вина – для него ничтожное дело! в) Скороход – на одной ноге идет, а другая к уху подвязана; если он захочет воспользоваться обеими ногами, то за один шаг весь свет перешагнет. г) Стрелок, который на тысячу верст так метко попадает в цель, что ему ни почем попасть в глаз мухи. д) Чуткой – слух его такой тонкий, что он слышит, как трава растет; прилегая ухом к земле, он узнает, что на том свете делается. е) Мороз-Трескун или Студенец – он входнт в чугунную, докрасна накаленную баню, в одном углу дунул, в другом плюнул, – глядь – уж везде иней да сосульки висят! ж) Наконец с старик с вязанкой дров, которые стоит только разбросать, как вмиг явится бесчисленное войско. Царь, отец красавицы, требует от доброго мо́лодца, чтобы он заявил свою богатырскую мощь. И вот по приказу царскому выставлены для него горы печеных хлебов, двенадцать жареных быков и сорок бочек вина: надо все съесть и выпить. В этом деле помогают ему Объедало да Опивало. Потом приказывает царь мо́лодцу, чтобы он в короткое время, пока будет обед продолжаться, добыл и принес живой воды. Вместо молодца, бежит за водою Скороход, но на обратном пути засыпает крепким сном. Чуткой услыхал его храп и сказал Стрелку; Стрелок разбудил соню своим выстрелом, и живая вода была доставлена вовремя. Мороз-Трескун спасает мо́лодца от раскаленной чугунной бани; а старик с вязанкой дров выставляет столько войска, что царь покоряется и уступает жениху свою прекрасную дочь. Вариант, сообщенный г. Худяковым[532] отличается некоторыми особенностями; в нем выведены еще два богатыря: Дубыня и другой, с такой силой дующий из своих ноздрей, что за тысячу верст вертит крылья мельницы, гонит корабли, опрокидывает и уносит на воздух царские войска. Является в некое царство добрый мо́лодец Ивашко, и слышит – всему народу объявлено, что царевна выйдет замуж за того, кто ее перегонит и прежде ее принесет из колодца воды; а кто возьмется за такой подвиг, да не перегонит – с того голова долой. Сама же царевна куда шибко бегала! Ивашко выставил за себя скорохода; – понесся скороход быстрее стрелы, добежал до колодца, почерпнул в кружку – и назад; на половине дороги поставил кружку наземь и утомленный лег спать, – а царевна еще далеко до колодца не добежала; увидала спящего соперника, взяла его полную кружку, а свою пустую оставила на месте, и повернула домой. Пробужденный стрелой, Скороход успел сбегать к колодцу и воротился с водой раньше царевны. Не захотелось царю выдавать дочери за Ивашку, – вздумал откупаться деньгами. Ивашко потребовал столько золота, сколько один человек поднять может, и велел собирать со всего царства холсты и шить огромный мешок. Сшили мешок, наполнили золотом; думают – никто не подымет; а Дубыня взял его и спокойно понес. Жалко стало царю золота, послал за богатырями в погоню большое воинство. Ивашко с товарищами уже плыли в ладьях по морю; видя то, и царское войско посажалось на корабли и пустилось за ними. Тогда тот из богатырей, что был мастер дуть, поднял сильные ветры: из одной ноздри направил он вихрь против царских кораблей, а из другой подул на свои собственные паруса; корабли назад отбросило, а ладьи живо к другому берегу прибило. Точно такая же сказка есть у сербов. «Дjевоjка бржа од коња»[533]. Красота этой девицы описана так:

«Била je некака ђeвojкa кoja ниje poђena од оца и мajкe, него je пачиниле виле од сниjега изваћена из jaмe бездање према сунцу Илиjнскоме, вjeтap je оживио, роса je подоjила, а гора литћет обукла и ливада цвиjећем накитила и наресила. Она je била бjеља од сниjeгa, румениjа од ружице, cjajниja од сунца»[534].

Чудная дева объявила по всему свету: кто, сидя на коне перегонит ее, за того она пойдет замуж: но такой подвиг был весьма труден, потому что на бегу она выпускала «некака мала крила испод пазуха» и с помощью своих крыльев неслась быстрее всякого коня. Не менее любопытна итальянская редакция сказки[535]: Масционе отправляется закупать товары, на пути встречает разных богатырей и берет их с собой. – Я, говорит о себе один из богатырей, называюсь Молния из Стрелограда и могу бегать также быстро, как ветер. – Меня, говорит другой, называют Заячье ухо из города Любопытных: если я прилягу ухом к земле, то узнаю все, что делается на белом свете. – Мое имя, замечает третий, Хорошо стреляй из местечка Прямо-в-цель. – А меня, прибавляет четвертый, зовут Дуй-богатырь (Blasius) из Ветрограда; своим ртом я могу производить всякие ветры: захочу – и повеет тихий зефир, вздумаю – и зашумит свирепой бурей! – и в подтверждение своих слов, он начал дуть так сильно, что поднялась буря и низвергла целые ряды вековых дубов. – Мое имя, говорит наконец пятый, Крепкая Спина, родом из Твердой Скалы; я могу поднять на плечи громадную гору, и она покажется мне не тяжелее пера. Спутники прибыли в некое государство, где царствовал король, а у него была дочь, которая бегала с быстротой и легкостью ветра: когда она неслась по нивам – под ее стопами даже не гнулись колосья! Король обещал выдать свою дочь за того, кто превзойдет ее в беге. Богатырь-Молния опередил ее; но король назначил перебежку, а королевна подарила своему сопернику перстень, с волшебным камнем: тот, кто надевал этот перстень на палец, ни за что не мог тронуться с места. Заячье Ухо прислушался и узнал про коварный умысел; стрелок пустил с тугого лука стрелу и сбил с кольца волшебный камень; королевна была побеждена, король предложил за дочь выкуп, и Крепкая Спина забрал у него все серебро и золото.

Все эти сказочные богатыри суть олицетворения могучих сил природы. Опивало есть особенное имя Бога-громовника, рушителя и разверзателя дождевых туч; поглотив в себя целое море, он низвергает потом из своей пасти воду, и шумными потоками затопляет все окрестные поля и луга. В одной норвежской сказке[536] ему придано название Меегsauger (высасыватель моря), ибо в три добрых глотка он осушает пространное и глубокое море. Это тот же сказочный Змей (Smok – сосун), который до какой реки ни припадет – ту и выпьет словно лужицу, и который начинает напоследок тянуть самое море и до того опивается, что с треском лопается[537]: прекрасное поэтическое изображено переполнившейся дождем тучи, которая изливается на землю при оглушительных ударах грома и затем пропадает с неба. Сказки приписывают Опивале неумеренное поглощение вина, и это имеет свое мифическое значение, потому что в числе других метафорических уподоблений дождя одно из наиболее употребительных было уподобление его опьяняющим напиткам; сравни выражения пить и пьянство, вода и водка, живая вода и l’eau de vie (смотри подробные и остроумные разыскания по этому предмету в сочинении Куна – о происхождении огня и божественного напитка). В нашем простонародье существует следующий рассказ о кривой царевне: Никто не мог возвратить ей утраченное зрение. Вызвался помочь ей пьяница. Для этого поехал он в змеиное царство, где жили одни змеи да гады; а кругом города лежала большая змея, обившись кольцом. Пьяница воспользовался сном исполинской змеи, сделал веревочную лестницу с железными крюками на конце, накинул ее на городскую стену и забрался в город. Посреди города был камень (туча), а под камнем и целебная мазь (дождь): если помазать ею глаза, то слепота тотчас пройдет. Взял он эту мазь, спрятал подмышку, сел на корабль – и в море. Пробудилась большая змея, погналась за вором; плывет по морю, а под ней вода словно в котле кипит; махнула хвостом – и разбила корабль в дребезги. Но пьяница выплыл на берег и вылечил кривую царевну, т. е. попросту: Перун, громитель туч, выпил или похитил из них дождь, и всевидящее око-солнце, потемненное перед теми облаками (так сказать – ослепленное ими), является со всем своим блеском на проясневшем небосклоне[538]. Лицо Объедалы создано народной фантазией в соответствие Опивале; как тот много пьет, так этот много пожирает. Идея, выражаемая ими, та же самая: он пожирает быков, в образе которых (как мы знаем) доисторическая старина олицетворяла тучи. Мороз-Трескун уже самым названием указывает на свое значение; его дуновение производит холод, а иней и сосульки названы его слюнями. В варианте, напечатанном у г. Худякова[539], богатырь этот является с подвязанными волосами, и только распуская свои волосы, производит сильную стужу: волоса – метафора темных туч. Очевидно, что народные сказки разумеют под Морозом не отвлеченное, умственное понятие, а живой образ, олицетворивший в человеческих формах осеннюю или зимнюю тучу, веющую холодом и убирающую все в иней и сосульки. Богатырь, дующий ртом и ноздрями и напоминающий своим бурным дуновением свист Соловья-разбойника и средневековые изображения ветров, есть олицетворение вихря. Крепкая Спина, богатырь итальянской сказки, соответствует нашему Горыне. Все остальные богатыри олицетворяют молнию; объяснение различных названий, приданных им, надо искать в старейших метафорических сближениях блестящей мелькающей молнии с другими предметами. Скороход выражает ее неуловимую быстроту; в итальянской редакции он прямо назван молнией. Стрелок и старик с вязанкой дров указывают на связь молнии со стрелами, палицей и вообще оружием; сокрушительная сила грозы послужила основанием, опираясь на которое – фантазия наделила божество грома луком, меткими стрелами и несокрушимой палицей. Пуская стрелы и бросая палицу, Перун истребляет своих демонических врагов. Это метание палицы (палки, дубинки) выражено в сказках разбрасыванием вязанки дров, вслед за которым появляются несчетные войска, поражающие неприятеля.

Сверх разнообразных зооморфических представлений, силам природы издревле придавались и человеческие образы; облака и тучи олицетворялись прекрасными полногрудыми девами и женами; соответственно представлению туч деревьями (лесами), морем – вместилищем дождя и коровами; девы и жены эти назывались лесными и морскими (водяными) нимфами, поливающими из своих сосудов плодотворные источники), и ведьмами, доящими небесных коров. В грозе и буре видели свадебное торжество бога-громовника, вступающего в брачный союз с прекрасной нимфой, или стремительное преследование им красавицы, убегающей из его объятий. Крутящиеся вихри до сих пор называются дьявольской пляской: черт женится на ведьме и нечистая сила, празднуя их брак, вертится в пляске и подымает пыль столбом. В нашем простонародье ходит много рассказов о том, как ведьмы сдружаются с чертями и вместе с ними заводят ночные нецеломудренные гульбища; у немцев сохранились превосходные поэтические предания о дикой охоте Одина (Wodans wilde Jagd), преследующего нимфу (Wolkenfrau, Windsbraut). Обращаясь к приведенным сказкам, мы видим, что добрый мо́лодец, с помощью своих могучих товарищей, или прямее – сам Перун обгоняет легкокрылую красавицу-невесту и добывает живую воду и множество золота (т. е. проливает дождь и выводить из-за туч яркое весеннее солнце). Иногда вместо девы-тучи сказки выводят невестой деву-солнце; в этом отношении особенно любопытны редакции немецкая и чешская.

Содержание немецкой сказки[540] таково: царевич отправляется сватать прекрасную королевну, мать которой была волшебница. На дороге ему попадаются великаны: а) Толстяк (der Dicke) – но смотря на то, что его брюхо равнялось горе, он мог расширяться по произволу и сделаться еще толще, хоть в три тысячи раз; б) Длинный (der Lange), который мог вытягиваться вверх по своему желанию, и когда хотел – превосходил ростом самые высокие горы; в) Чуткой на ухо (der Horcher) и г) двое с необычайно острым зрением (die Scharfäugigen): один из них обладал такой длинной шеей, что мог глядеть через горы, и такими зоркими очами, что мог видеть весь свет; а другой вынужден быль носить на глазах повязку, потому что взгляды его были так остры, что от них распадалось все в дребезги. Первая задача, которую возложила на жениха королева-волшебница, была: достать брошенное в море кольцо. Толстяк припал к морю устами и потянул в себя воду; волны покатились в его брюхо, словно в пропасть, и в короткое время он вытянул все море; на открытом дне товарищ с зоркими очами усмотрел кольцо, а Длинный достал и принес то кольцо царевичу. Вторая задача состояла в повелении съесть триста жирных, откормленных быков с костями, кожей и рогами, так чтобы не оставался несъеденным ни единый волос и осушить до капли триста бочек вина. Царевич испросил позволение разделить этот обед с одним из своих товарищей и пригласил Толстяка, который все пожрал и выпил. Задавая царевичу третью задачу, волшебница сказала: «сегодня вечером я приведу в твою комнату мою дочь; ты должен держать ее в своих объятиях; поберегись, чтобы не заснуть! Ровно в двенадцать часов явлюсь я, и если ее не будет в твоих руках – ты погиб!» Вечером царевич взял королевну в свои объятия; вокруг их обвился Длинный, а Толстяк заставил собою дверь так плотно, что ни одна живая душа не могла пролезть в комнату. Время шло, а красавица не промолвила ни слова. В одиннадцать часов королева наслала на царевича и его помощников крепкий сон, и в это мгновение невеста была похищена. Когда уже было без четверти двенадцать, очарование потеряло силу, царевич проснулся и воскликнул: «увы, теперь я погиб!» – Тише! возразил Чуткой, дайте-ка я прислушаюсь. Он прислушался и сказал: «королевна сидит в скале, на триста часов расстояния отсюда и клянет свою судьбу. Но Длинный может поправить дело: пара шагов – и он будет там». – Да, отвечал Длинный, только пусть со мной отправится товарищ с завязанными глазами, чтобы разрушить скалу. Быстро очутились они перед заколдованной скалой, и когда Острозоркий снял повязку с своих очей и взглянул, то скала в тот же миг разлеталась на тысячи кусков. Длинный взял королевну на руки и принес к жениху. Задачи были выполнены, царевич поехал венчаться со своей красавицей; но королева двинула за ними войско и приказала силой отнять свою дочь. Тогда Толстяк выплюнул часть морской воды, выпитой им прежде, и тотчас стало большое озеро и потопило погоню. Королева отправила новое войско, но и это погибло от сокрушительных очей Острозоркого. Подобная же сказка у чехов известна под заглавием: «Dlonhý, Široký a Bystrozraký»[541]. Царевич едет добывать красавицу-невесту, заключенную злым чародеем в железном замке. Ему помогают: а) Длинный, который может вытянуться так высоко, что головой своей достанет облака; при таком росте ему ничего не значат пространства; сделает шаг или два – и очутится неведомо где! б) Широкий (Толстяк), брюхо которого может быстро расти во все стороны и сравняться с любой горой, и в) Быстрозоркий, от взоров которого воспламеняется огнем все, что только может гореть, а крепчайшие скалы трескаются и рассыпаются в песок, подобно тому, как распадаются столбы от взоров йотунов в одной из песен древней Эдды[542]. Царевич и его помощники являются к старику-чародею, с седой бородой по колена; на нем длинная черная одежда и вместо пояса три железных обруча. «Если ты, сказал чародей царевичу, сумеешь уберечь красавицу три ночи – она будет твоя; в противном же случае ты сам и твои товарищи будете превращены в камень – точно также, как превращены все те, которые являлись прежде тебя». «Наступила ночь, и царевич сел возле бледной и печальной красавицы, она не смеялась и не говорила ни слова, – точно была из мрамора. Царевич решился не спать целую ночь; для большей безопасности, Длинный вытянулся подобно ремню и обвился вокруг всей комнаты по стенам; Широкий заложил собою двери, а Быстрозоркий стал за столбом на стражу. Но это нисколько не помогло: все они заснули крепким сном, а пробившись – не нашли красавицы». «За сто миль отсюда есть лес, среди леса старый дуб, на дубе желудь, и этот желудь – она!» сказал богатырь с зоркими очами. Благодаря своим товарищам, царевич возвращает ее назад вовремя. На вторую ночь красная де́вица очутилась за двести миль: там была гора, на горе скала, в скале драгоценный камень, и этот камень – сама невеста; а на третью ночь – за триста миль: на дне черного моря лежала раковина, в раковине кольцо, и это кольцо – красная де́вица! Царевич находит ее и в скале, и на дне моря, и каждое утро, как только увидит чародей красавицу в комнате жениха, с его тела спадает по одному железному обручу, и вместе с тем оживляются понемногу и окамененные им герои с их конями и слугами. Когда лопнул последний обруч – чародей превратился в ворона и улетел в разбитое окно; красавица зарумянилась как роза, и стала благодарить царевича за свое избавление; в замке и в окрестностях все пришло в движение: окамененные ожили, деревья зазеленели, поля запестрели цветами, воздух огласился песнями жаворонков, и в реке появились стаи маленьких рыбок. Всюду жизнь, всюду радость!

Смысл предания, развиваемого в этих двух сказках, весьма знаменателен. Богатыри, действующие в них, – те же самые, с какими мы познакомились выше. Толстяк или Широкий соответствует нашему Опивале; он и Длинный в живых поэтических образах выражают то естественное явление, что надвигающаяся на небо туча быстро расширяется во все стороны и обнимает собою весь горизонт. Брюхо Толстяка, вмещающее в себе целое море, напоминает нам некоторые места гимнов Ригведы, где Индра представляется жадно поглощающим божественный нектар (сома = дождь), в свою неизмеримую утробу. Быстрозоркий тоже, что Вий, т. е. Перун, мечущий из своих глаз молнии и разбивающий ими скалы-тучи. Как Опивало и Толстяк имеют своих двойников в Объедале и Длинном, так на ряду с богатырем всевидящим народная фантазия создала еще другого всеслышащего (Чуткого); а немецкая сказка представление о богатыре с зорким зрением раздробила на два отдельных лица: одному приписала способность все видеть, а другому – пожигать очами. Красавица-Солнце попадает во власть старого чародея (Зимы) и повергается в то же очарованное состояние, как и царевна спящего или окамененного царства: она бледна и молчалива, на устах ее не видать улыбки, на щеках румянца. Вместе с тем и вся природа: деревья, поля и воды лишены жизни и движения. До сих пор небо, заволоченное тучами и туманами, называется хмурым («смотреть хмуро, смотреть сентябрем» т. е. невесело, сердито), и, согласно с этим, пасмурная зимняя природа представляется в народных сказках Несмеяной-царевной; напротив, когда на потемненном горизонте проглянет наконец солнышко, то слышатся выражения: «небо начинает улыбаться или разгуливаться». При восходе своем солнце окрашивает небо розовыми красками, и отражаясь в каплях утренней росы – как бы претворяет их в блестящие бриллианты и жемчуг, что на языке метафорическом перешло в сказание о красавице Зоре, которая, когда улыбается, то сыплются розы, а когда плачет, то вместо слез падают самоцветные камни[543]. Очарованная дева-Солнце сидит в железном за́мке, т. е. закрыта холодными зимними облаками и туманами; чародей, который держит ее в этом заключении играет ту же роль, какую в других сказках исполняют лютый Змей и Кощей Бессмертный, а три железных обруча на его теле есть символ зимней стужи, замыкающей дождевые хляби в облаках и тучах. Мы до сих пор выражаемся о зиме, что она сковывает реки и оцепеняет природу т. е. налагает на нее железные цепи; сравни Eis – лед (eisen – колоть лед) и Eisen – железо. С Михайлова дня (8 ноября) зима кует морозы[544]. Освобождение красавицы делается возможным только тогда, когда наступает весна и появляется добрый мо́лодец Перун со своими всесильными спутниками[545], и когда под влиянием весенней теплоты лопаются железные обручи, наложенные на дождевые хранилища. В одной немецкой сказке читаем:

«im Schlosse lag ein möchtiges Fass mit drei eisernen Reifen. Darin schlief der Drache seinen Jahresschlaf. Der war gerade zu Ende. Nur einmal sprang ein Reif, bald sprang der zweite und der dritte und krachte jedesmal so gewaltig wie ein Donnerschlag»[546].

Змей пробуждается от годового зимнего сна; на бочке (т. е. туче), в которой он заключен, лопаются сжимавшие ее обручи, и лопаясь производят громовые удары. Дождевое облако издревле уподоблялось плавающему по небу кораблю, ящику и бочке (сравни: корабль и короб). Так как на зиму бог-громовник засыпает в туче или умирает в ней, оцепененный холодом; то в этом смысле корабль-облако и бочка-туча уподобились гробу. Народная загадка: «гроб плывет, мертвец ревет, ладан пышет, свечи горят» означает тучу, гром и молнию. Малороссийское нава, санск. nâvas, греч. vaûs, латин. navis означает вместе и корабль (судно) и гроб; навье – в летописях – мертвец. Души усопших, по древнейшему представлению, плыли в страну блаженных по воздушному океану на летучих кораблях т. е. облаках; отсюда возникли предания о перевозе душ на ладье или корабле мифическим кормчим (у греков Хароном) и обычай давать гробам форму лодок. Враждебный Тифон, приготовивши богато-изукрашенный ящик, объявил на пиру, что подарит его тому, кому он придется по мерке. Все стали примериваться, – и как только Озирис улегся в ящик, Тифон захлопнул крышкой и бросил его в Нил. То же сказание встречаем в былине про великана Святогора[547]: Святогор с Ильей Муромцем наехали на великий гроб и прочитали на нем надпись: кому суждено покоиться в этом гробу, тот в нем и уляжется. Стал Святогор примериваться, – лег в гроб и закрылся крышкой; хотел потом поднять ее – и не может. Илья Муромец берет его меч-кладенец, бьет поперек крышки, но за каждым ударом на гробе является железная полоса, и великан Святогор (гора = туча) умирает т. е. оковывается холодом и засыпает зимним сном. Та же судьба постигает великана и в кашубском предании[548]. Пробуждение к жизни вещих мертвецов (колдунов и ведьм, которым народное суеверие приписывает воздушные полеты, скрадывание дождя, и доение небесных коров) обыкновенно сопровождается в наших сказках распадением железных обручей, набитых на их гробы. В уподоблении дождевой туче – плавающей бочке находит объяснение и следующий часто повторяемый в народном эпосе рассказ: царица, посаженная в окованную железными обручами бочку и пущенная в море (небо), рождает в заключении сына-богатыря (бога-громовника), который растет ни по дням, ни по часам, а по минутам, потягивается и разрывает бочку на части. Отсюда же возникло верование в волшебный бочонок, из которого (только постучи в него) является несметное войско, и другое верование в бочонок неисчерпаемый, из которого – сколько ни лей – он все полон. В сказке Марье Моревне Змей, умертвивши царевича, кладет ее в засмоленную бочку, скрепляет железными обручами и бросает в море; но являются три птицы, олицетворение весенней грозы и спасают царевича: орел воздымает бурю и волны выкидывают бочку на берег, сокол уносит ее в поднебесье, бросает с высоты и разбивает на части, а ворон оживляет мо́лодца живой водой (сравни у Валявца стр. 2 и 24, и в сербск. приповедках, стр. 24). По свидетельству валахской[549] и других сказок обручи и цепи тотчас лопаются на змее, как скоро он напьется воды или вина, т. е. как скоро утроба его наполнится дождевой влагой. Согласно с этими данными, в чешской сказке чародей, когда спали с него железные обручи, оборачивается вороном и улетает в разбитое окно, т. е. в переводе метафорических выражений на простой язык: снежные тучи превращаются весной в дождевые потоки (ворон – птица, приносящая живую воду или всеоживляющий дождь), и вслед затем земля одевается зеленью и цветами, в лесах и полях начинают петь птицы, в водах плещутся рыбы, красавица-Солнце улыбается, на лице ее появляется румянец, а в очах веселье.

Солнце, удаляющееся на зиму, не всегда представляется в сказках царевной заколдованной или насильно похищаемой злым демоном. Целый разряд сказок говорит об измене красавицы-жены своему мужу-богатырю; она отдается другому враждебному королю, уходит с ним в далекое государство и уносит с собой разные диковинки, символы летней природы; чтобы возвратить все это, покинутый муж должен бороться с величайшими затруднениями, но в свое время он все-таки одолевает их и получает обратно и жену и диковинные вещи[550]. В основе этого предания скрывается мысль о временном союзе красавицы-Солнца с летней природой, о переходе ее во власть враждебной зимы, когда она как бы изменяет своему законному супругу и предается коварному обольстителю, и о восстановлении с новой весной прежнего благодатного брака.

Мы коснулись только некоторых сторон сказочного эпоса, и разумеется далеко не исчерпали его богатого содержания. Поэзия и миология найдет в нем прекрасные и обильные материалы. Вещие звери, птицы, деревья и травы, разнообразные превращения, волшебные диковинки, змеи, великаны и карлики – все это имеет свое значение, свой смысл. Добрый мо́лодец с солнцем во лбу напоминает Одина, а герой, у которого по всему телу часты звезды, – многоочитого Аргуса; сказка о Снегурке родственна с германскими представлениями о короле Снеге (König Schnee) и его дочерях; сказка о богатырях – безногом и слепом передаст тот же сюжет, который в таких поэтических красках и в такой суровой драматической обстановке развит в поэме о Нибелунгах и проч. Не останавливаясь на этих любопытных сказаниях, объяснение которых потребовало бы целой книги, мы думаем, что и приведенных исследований уже достаточно, чтобы видеть всю важность и интерес народного сказочного эпоса.