На следующее утро мистеру Мирабелю удалось удивить двух членов кружка в Монксмуре – Эмили и хозяина дома.

Увидев Эмили в саду перед завтраком одну, он покинул свою комнату и вышел к ней.

– Позвольте вас на пару слов, – взмолился он, – прежде чем мы пойдем завтракать! Мне горько думать, что вчера я невольно вас обидел.

Изумленный взгляд Эмили ответил за нее.

– Неужели я что-нибудь сказала или сделала, что заставило вас так подумать?

– Я вновь могу дышать! – вскричал Мирабель с мальчишеской веселостью, которой был отчасти обязан своей популярности среди женщин. – Я и в самом деле боялся, что говорил необдуманно! Священнику признаваться в таком нелегко, но тем не менее я – чуть ли не самый несдержанный на язык человек на свете! В этом-то и причина всех моих несчастий – я говорю первое, что приходит в голову! Нет бы остановиться и подумать… Зная о своем недостатке, я сам себе не доверяю.

– Даже на кафедре? – спросила Эмили.

Он рассмеялся, оценив остро́ту, пусть и в свой адрес.

– Мне нравится ваш вопрос, – сказал Мирабель, – судя по нему, мы с вами вновь добрые друзья! Дело в том, что вид паствы перед кафедрой производит на меня то же впечатление, что свет рампы на актера. По сути, ораторское искусство (хотя мои собратья стесняются это признавать) – актерская игра, только без декораций и костюмов. Вы и правда хотите услышать, как я проповедую?

– Конечно, хочу.

– Вы очень добры. Лично я не думаю, что проповедь стоит таких жертв. (Вот вам еще пример моей несдержанности!) Я имею в виду, что в воскресенье утром вам придется встать рано и проехать двенадцать миль до сырой и унылой деревушки, в которой я заменяю человека, чья богатая жена предпочитает климат Италии. Моя паства работает в поле всю неделю, а по воскресеньям отправляется в церковь поспать. Мне приходится с этим бороться, но не проповедями! Я ни за что на свете не стал бы смущать бедняг своим красноречием. Нет-нет, я рассказываю им небольшие истории из Библии – в форме милых, непринужденных сплетен. Четверть часа – мой предел, и я с гордостью могу сказать, что некоторым (в основном женщинам) удается не уснуть. Разумеется, если вы и другие леди решите меня почтить своим вниманием, я приложу все возможные усилия! Пока неизвестно, как это скажется на моей несчастной пастве… Я велю привести церковь в порядок и, конечно, угощу ланчем. Фасоль, бекон и пиво – больше в доме ничего нет. Вы богаты? Надеюсь, что нет!

– Подозреваю, я столь же бедна, как и вы, мистер Мирабель.

– Очень рад это слышать! (Опять моя несдержанность!) Видите, сколько у нас с вами общего.

Он продолжил бы в том же духе, но тут прозвенел звонок к завтраку.

Мирабель подал Эмили руку, вполне довольный утренней беседой. Накануне он совершил ошибку, заговорив с ней на серьезную тему слишком рано. Он поставил цель отыграть потерянные позиции и восстановить доброе мнение о себе, что вполне успешно ему удалось. В то утро за завтраком общительный священник блистал как никогда.

После трапезы компания разошлась, и только мистер Мирабель без особых на то причин продолжал сидеть за столом. Мистер Вайвил, человек необычайно вежливый и тактичный, счел своим долгом не покидать комнату раньше гостя и отважился лишь на легкий намек.

– У вас есть какие-нибудь планы на утро? – спросил он.

– Мои планы зависят от вас, – ответил Мирабель, – и я боюсь, что, как обычно, проявлю нескромность, если об этом скажу. Ваша очаровательная дочь сообщила, что вы играете на скрипке.

Скромный мистер Вайвил смутился.

– Надеюсь, я вас не побеспокоил! Я занимаюсь в дальней комнате, чтобы никто не услышал.

– Дорогой мой, я горю желанием вас послушать! Музыка – моя страсть, а скрипка – мой любимый инструмент!

Мистер Вайвил повел его в свою комнату, раскрасневшись от удовольствия. После смерти жены ему очень не хватало одобрения. Дочери и друзья старались – даже слишком старались, думал он – не заглядывать к нему в часы занятий. К сожалению, с музыкальной точки зрения их вполне можно было понять.

Литература едва ли уделила достаточно внимания общественному феномену весьма необычайного и загадочного рода. Мы часто (и даже очень часто) слышим о людях, которые занимаются искусством, причем их таланты проявляются с ранних лет, семья чинит им на пути всяческие препятствия, те их успешно преодолевают и добиваются великолепных результатов.

Но сколько писателей обратили внимание на людей совершенно непостижимых из семейств, которые на протяжении многих поколений не занимались искусством и даже им не интересовались, а потом вдруг в ранние годы проявили недюжинную тягу к занятиям поэзией, живописью или музыкой, преодолевали всяческие препятствия и терпели разочарования в искреннем порыве посвятить свою жизнь искусству, будучи совершенно лишены способностей, доказывающих призвание и оправдывающих любые жертвы? Здесь природа, «безошибочная природа», вступает в противоречие сама с собой. И тогда мужчины, лишенные ног, стремятся к выдающимся достижениям в беге, а женщины, безнадежно бесплодные, живут в постоянном ожидании, надеясь обзавестись многочисленным потомством. Сложно отыскать музыканта, настолько лишенного природных задатков к игре на музыкальном инструменте, как мистер Вайвил, и все же на протяжении двадцати лет гордостью и отрадой его сердца было то, что он не прожил ни дня без игры на скрипке.

– Я наверняка вас утомил, – вежливо заметил он, безостановочно поиграв более часа.

Однако ненасытный любитель скрипки преследовал свою цель, и он еще не выдохся. Мистер Вайвил встал, чтобы поискать другие ноты. Пользуясь случаем, Мирабель придал завязавшемуся в перерыве разговору нужное ему направление – он завел речь об Эмили.

– Самая прелестная девушка, которую мне довелось повстречать за многие годы! – с воодушевлением подхватил мистер Вайвил. – Я не удивлен, что моя дочь ее любит. Бедняжка ведет уединенный образ жизни, и я очень рад, что в моем доме она так ожила.

– Неужели она единственный ребенок в семье? – спросил Мирабель.

Далее последовало необходимое объяснение, из которого Мирабель узнал, что все родные Эмили умерли. Оставалось сделать финальное открытие, самое важное. Выразилась ли она фигурально, когда сказала, что так же бедна, как и Мирабель, или же сообщила ему ужасную правду? Он задал вопрос хозяину с предельной деликатностью, но в то же время с безошибочной прямотой.

Мистер Вайвил, ссылаясь на слова дочери, описал доход Эмили как весьма скромный – тот не дотягивал и до двухсот фунтов. После обескураживающего ответа он открыл другой сборник нот.

– Вам эта соната, конечно, знакома? – осведомился он, зажал скрипку подбородком, и представление началось.

Пока Мирабель слушал с самым внимательным видом, он размышлял о том, что придется пойти на серьезные жертвы. Если останется дольше в одном доме с Эмили, произведенное ею впечатление, разумеется, окрепнет, и он совершит глупость, сделав предложение руки и сердца женщине, которая так же бедна, как и он сам. Уберечься от подобной страсти можно лишь пустившись в бегство. В конце недели он собирался в Вэйл-Реджис для исполнения своих воскресных обязанностей и обещал друзьям вернуться в понедельник. Несомненно, теперь выполнить опрометчивое обещание не получится.

Мирабель уже принял решение, когда ужасные звуки, производимые смычком мистера Вайвила, прервало появление третьего лица. Горничной Сесилии поручили передать аккуратно сложенную треугольником записочку. Удивившись, почему дочь предпочла ему написать, мистер Вайвил развернул листок и узнал обо всем, прочтя следующие слова:

«Дражайший папенька! Я слышала, что мистер Мирабель у тебя, а дело у нас секретное, поэтому решила написать. Утром Эмили получила странное письмо, которое удивило ее и встревожило меня. Будем очень признательны, если ты найдешь для нас время, когда освободишься, и придумаешь, как Эмили должна ответить».

Мистер Вайвил остановил Мирабеля, норовившего ускользнуть под шумок.

– Нужно уладить одно домашнее дельце, – пояснил он. – Но прежде закончим сонату!