Диана Панченко. Про идеологию, которую предлагает Россия… Во время своего визита в Соединенные Штаты еще в 2005 году после встречи с Бжезинским и с Фукуямой вы сказали: «Могущество Запада – это не только грубая сила, но и тонкий культурно-политический код. Нам, России, нужно разработать симметричный ответ». Он был разработан?

Александр Дугин. Нет.

Диана Панченко. До сих пор?

Александр Дугин. Только сейчас мы подходим к этому. У нас была абсолютно парализующая вера в то, что мы – часть западной цивилизации, поэтому нам специальных кодов разрабатывать не надо, мы можем взять их код, их технологии, их продукты и адаптировать под себя. То, что Россия осознала себя государством-цивилизацией, и именно государством-цивилизацией, а не просто государством, предполагает, что она действительно нуждаются в своей собственной тонкой «мягкой силе», в актуализации собственных традиционных ценностей, в защите своего уклада.

Мы осознали это, увы, очень-очень поздно, когда уже почти было проиграно все. Мы технически стали возрождаться благодаря контактам с Западом, постепенно отстраивать собственный экономический потенциал, копируя их модели, лишь слегка адаптируя к себе. И в какой-то момент все это оборвалось. После начала СВО мы осознали, что дальше так нельзя. Вот только тогда наше руководство вынужденно пришло к выводу, что, действительно, нам нужна по-настоящему аутентичная «мягкая сила», потому что нам необходимо утверждение своей особой цивилизации во всем – в образовании, в науке, в культуре, в пропаганде. Но мы только-только к этому подходим. На третьем году СВО. Три года войны позади, но мы в процесс выработки своей собственной идеологии и вытекающей из нее «мягкой силы» толком так и не включились.

Что, например, является «мягкой силой» Украины в этой войне? Это же не украинская идеология. Это западные технологии, которые подсказывают довольно сообразительному в некоторых вопросах украинскому обществу, как их использовать для мошенничества, лжи, обмана, убеждения, вовлечения в преступные действия. И это работает, увы.

А мы по-прежнему сосредоточены на том, чтобы стараться держаться поближе к правде. Даже не столько говорить правду, потому что русские не уверены в том, что они ее знают, но русские остро ее чувствуют и ищут. А когда человек ищет, он находится всегда в легкой неуверенности, действительно ли правда то, что он нашел, что он думает. То есть для него, может, и да, правда, но так ли это для всех остальных? Вот в этом и состоит, на мой взгляд, величие русского народа: он неспешный, не поверхностный. Он старается жить по правде, к правде тянуться и правду делать. А вот говорить правду… Вот тут он будто немножко стесняется.

Я обратил внимание, что в романах Достоевского герои произносят самые точные, идеально выверенные формулы, при том, что им предшествует приблизительно такая прелюдия: «Я, конечно, человек косноязычный, говорить я не умею, мысли мои путаются, нахожусь я в некотором душевном смятении и даже не знаю, с чего начать и чем кончить, но я все-таки скажу: простите Христа ради, если я буду нести полную околесицу». Дальше он говорит гениальную фразу, достойную Ницше или иного великого мыслителя, просто грандиозную, или еще более высокого уровня, в духе христианских святых и подвижников, а потом опять начинает извиняться, опасаясь, что брякнул что-то не то…

Вот это очень по-русски, и в этом отношении пропаганда или «мягкая сила» кажутся нам не слишком привлекательными. Нас корежит из-за грубости и цинизма этих подходов. Поэтому, может быть, это еще и внутреннее нежелание уподобляться тем, с кем мы воюем. Тем более, что мы обнаружили, что воюем с чистым злом.