Диана Панченко. Александр Гельевич, здравствуйте. Спасибо, что приехали. В целях безопасности мы не говорим, где мы находимся. Первый вопрос. За что вы ненавидите украинцев?

Александр Дугин. Честно говоря, есть за что. Украина стала террористическим государством, которое убило мою дочь, и у меня есть основания его ненавидеть. Но при этом я не ненавижу украинцев. Потому что ненавидеть украинцев в нашем случае все равно что ненавидеть самих себя, часть своего народа, часть своей истории, часть своей культуры. Поэтому, несмотря на то, сколько зла украинцы причинили нам и самим себе, я их ненавидеть не могу.

Мы совершенно не симметричны с Украиной. Мы не два национальных государства, которые сражаются между собой. Мы целое и его часть. И когда часть восстает против целого, выходит абсурд. Как если бы твоя рука восстала против всего тела и перестала бы слушать сигналы мозга, игнорировала бы другую руку и не считалась бы с другими органами. Но ведь все равно это твоя рука. Ты возмущен: «Что же такое, рука, ты меня не слушаешь, почему ты делаешь какие-то безобразные жесты? Да что с тобой не так?» И тем не менее это твоя рука, ты не можешь ей сказать: «Проклятая рука, я тебя отрублю, ты совсем не слушаешь головной мозг!» Да, именно это иногда и хочется сделать, в таком случае ты сам станешь калекой ты без этой важной части тела не будешь больше самим собой. Мы – целое, они – часть. Точнее, мы с ними одно целое. Вот поэтому украинцы нас ненавидят, а мы их нет. Понимаете? Потому что это наша часть. А мы – их часть в каком-то смысле. Мы – единый организм. Но разве можно говорить, кому что здесь принадлежит…

Несмотря на тот страшный разрыв, конфликт, на войну между нами, на то безумие, которое охватило часть нашего народа, все равно русский человек, даже самый-самый патриотичный, не может, по большому счету, пережить как должное, как правильное, когда на войне умирают украинцы. Да, это победа, но в том числе и над собой, над своей частью, которая пошла в неверном направлении, сбилась с пути, оказалась в состоянии тяжелейшей одержимости.

Когда мы видим человека, например, в психиатрической клинике, или бесноватого, одержимого на отчитке, видим, как он ругается, вопит, орет, как угрожает, как хочет убить, как проклинает Бога и все человеческое, как готов метнуться к алтарю, чтобы все разнести, или задушить санитара… В один момент мы действительно начинаем раздражаться, возмущаться: почему это не остановится, почему это происходит в храме, в больнице, почему не принесут лекарства? И тем не менее, если мы – люди, если у нас есть душа, мы понимаем, как трудно сейчас этому человеку, как он страдает, как та сила, тот «легион», который в нем «поселился», его мучает.

Помните сюжет из Евангелия про страну Гадаринскую, когда Христос исцелил бесноватого, а из него вышел легион бесов? И вселился в свиней, и свиньи попадали в пропасть? Там дается пронзительное описание: после этого, когда люди пришли посмотреть, что происходит, почему свиньи взбесились, одержимый, из которого вышел легион бесов, сидел тихо-тихо, смиренно, обескураженно, жалобно и был бесконечно счастлив, что все это кончилось. Но ведь этот тихий и добрый человек был в нем и тогда, когда он ругался, проклинал, требовал, чтобы его отвязали, грыз свою цепь, на которую посадили его близкие, и если бы он освободился, то бросился бы и поубивал бы, и искусал, и изрезал. И поэтому то состояние, в котором бесноватый находился после исцеления, освобождения Христом, нормальный человек должен видеть всегда – и в буйном, и в одержимом. Он должен сквозь одержимость злыми духами видеть этого тихого, ничего не понимающего исцеленного безумца.

Мы, русские, видим это в украинцах. Мы не можем избавиться от этого образа. Внезапно исцеленный безумец, не понимающий, что с ним произошло, как он оказался на цепи, как стал одержимым легионом демонов. Легион когда-то уйдет, и одержимый снова станет самим собой. Поэтому я и не ненавижу украинцев. Стоило бы, но я не могу себя заставить, потому что это шло бы против чего-то глубинно русского, что есть во мне.

Диана Панченко. Не ненавидите?

Александр Дугин. Нет. Может быть, стоило бы ненавидеть. Вот стоило. Есть за что. Но я не могу этого сделать, потому что это идет против моего русского сердца и моей русской души.