Аурон Макинтайр. Хотели бы вы что-то прокомментировать по этому поводу, Ник? Извините, я имел в виду – хотели бы вы прокомментировать какую-либо часть этого?

Ник Лэнд. Вы хотите, чтобы я ответил на что-то из этого? Или… думаю, это немного в стороне от основной темы, но все же связано. Я действительно считаю, что сам факт появления подобных обвинений – нового типа оскорблений – очень интересное и важное явление. Ведь куда интереснее, когда людей называют сатанистами, оккультистами. Я вспоминаю, как, например, Джеймс Линдси говорил о профессоре Дугине – и это было взаимно, кстати. Его тоже называли сатанистом, гностиком, оккультистом. Думаю, именно здесь история начинает разворачиваться в нечто по-настоящему интересное. Что-то грядет, что-то уже приближается к нам.

Речь идет о возвращении способов говорить, которые, как многим казалось, давно исчезли. Все предполагали, что язык религии мертв, что все теперь будет описываться стерильным словарем социальных наук – на основе универсального, самодовольного, банального атеизма. Но происходит не это. Люди снова говорят об ангелах, демонах, темных силах, об отношении к Внешнему. И для меня это, должен сказать, очень позитивный знак.

Люди вынуждены задумываться о вещах гораздо глубже, чем казалось возможным раньше. И если за это нужно заплатить тем, что в тебя полетят стрелы и камни, – пусть. Это невысокая цена, если это свидетельствует о том, что культура в целом начинает переходить к гораздо более глубокому уровню взаимодействия с подлинно серьезными вещами.

Аурон Макинтайр. Интересно. Значит, обвинения в сатанизме в конечном итоге могут быть даже положительными, даже если на первый взгляд кажутся неправильными, потому что, по крайней мере, они снова вовлекают в теологический язык, возвращают обсуждение в области, которые в противном случае не воспринимались бы всерьез.

Ник Лэнд. Это признак того, что люди хотя бы задумываются о том, что значит быть сатанистом, или, напротив, что значит быть противоположным, или, знаете, как мы думаем о противоположности или о взаимоотношении. В целом, я думаю, это знак того, что представление о том, что религиозная традиция может просто исчерпать себя, угаснуть и прекратить свое существование, – неправильно.

Знаете, мы, в общем-то, мало обсуждали это на этой сессии, есть целый вопрос о нигилизме, о том, что он означает исторически и как религиозное явление. Но я думаю, что одна из интерпретаций нигилизма заключается в том, что эти вопросы просто «умирают», и религия становится в самом тривиальном смысле лишь историческим феноменом: мы религиозны в течение определенного периода, а затем перестаем, осознавая, что это ерунда, или что бы там ни было. И я думаю, что теперь всем понятно – такая история полностью нежизнеспособна.

Сейчас все развивается в противоположном направлении, и люди, я думаю, смотрят на тот период чрезмерно светского самодовольного сознания как на бедный, грустный, бездумный и давно устаревший, и мы движемся в другом направлении.

И я думаю, замечательно, что это происходит.