Ник Лэнд. Это все очень интересно. Я не на сто процентов уверен, что полностью понимаю все, что вы говорите. В ваших словах много разных элементов, и, наверное, было бы полезно все это как-то разложить. На одном уровне речь идет о множественности времен, которую я воспринимаю, в некотором смысле, как переосмысление множественности Dasein'ов.

Для Хайдеггера, если очень грубо выразиться, Dasein по сути есть время. И если множественность Dasein'ов признана, это значит, что признается множественность времен – это очень интересный и убедительный ход.

Продумать все последствия этого сложно. И затем возникает вопрос, который я пытался сформулировать в заметках к этой беседе и который проявлялся в самых разных формах: это метафизическое противоречие, напряжение, парадокс нашей религиозной традиции. Оно крайне релевантно к тому, что вы говорите, и было очевидно и раньше: какой бы язык мы ни выбрали – либертарианство в его теологическом смысле, метафизическая свобода, свободная воля, волеизъявление, необходимость, Ананке, судьба, рок.

Мне кажется, что эта проблема – не просто парадокс. Это не так, что одна сторона, необходимость, обязательно права, а другая, либертарианство, – нет. И это не просто парадокс: это мотор. История существует, история религий существует, история в целом существует, потому что попытка понять соотношение свободы и необходимости – это нечто нерешаемое ни на одной полярной точке. И это нечто, что нельзя просто отбросить как принципиально неразрешимое и несущее динамическую силу. Это, в определенном смысле, движущая сила религиозного новаторства и движения истории.

Очень печально, что секулярный модерн, по моему мнению, в значительной степени полностью провалил сохранение этого напряжения. Он просто решил построить полную систему признания детерминизма и полную систему метафизической свободы и вести себя так, как будто между ними нет никакого противоречия.

Если вы говорите о физике – вы детерминист. Если вы говорите об экономике, стимулах и так далее – вы либертарианец. И эти две совершенно несовместимые рамки функционируют одновременно, и считается, что якобы нахождение в состоянии постоянного, крайнего противоречия, которое даже не исследуется, – это своего рода прогресс по сравнению со Средневековьем. Это крайне странная ситуация. И когда вы говорите о свободе – о крайней свободе, свободе Бога без всемогущества Бога, я вижу, что вы как раз работаете с этой проблемой.

И наверное, я бы сказал, что это все очень сложно. С одной стороны, есть свобода, а с другой – необходимость. Если же претензия на свободу построена так, что, кажется, она фактически стирает вопрос необходимости – в теологических терминах это означает стирание Провидения, стирание Эсхатона, стирание, в зависимости от аргументации, всеведения Бога – тогда это неустойчиво.

Это чрезмерно радикальная или однобокая приверженность, которая требует балансировки, балансировки внутри динамического парадокса, внутри тайны, другой стороны уравнения.