Ник Лэнд. Интересно, есть ли у Аурона какие-нибудь вопросы.

Аурон Макинтайр. Да, позвольте мне вмешаться и немного «снизить градус». Думаю, вы оба, господа, сказали по-своему, что существует версия либерализма, которая может быть привязана к конкретному этносу и функционировать в рамках палеолиберализма и в конечном счете быть плодотворной. Однако мне интересно, насколько это полностью верно, потому что мы говорили о разнице между современным глобалистским идеологическим проектом и, возможно, классической империей.

Рим упоминался несколько раз, и в некотором смысле, конечно, Рим был классической империей в том смысле, что он не мог полностью изменить образ жизни, идеологию и религию всех своих народов и, следовательно, должен был позволять им действовать по-своему. Но мне интересно, было ли это скорее следствием возможностей, а не идеологии. Как известно, они говорили: «Рим создал пустыню и назвал это миром».

То есть нельзя сказать, что римляне не были знакомы с идеей навязывания своей воли, своего сверхкода любому народу. Итак, вопрос, как мне кажется, в конечном счете такой: был ли либерализм просто той идеологией, которая существовала в момент, когда появилась возможность глобального навязывания? Является ли факт того, что англо-либерализм оказался самой успешной идеологией в тот период, когда появилась возможность масштабного навязывания образа жизни всему миру?

Была ли это технологическая случайность – идеология «ехала за рулем», когда технология позволила это сделать? Или в либерализме есть что-то настолько внутренне присущее, что он должен занять роль идола на вершине? У него нет выбора: если он собирается расширяться, если он собирается навязывать свой образ жизни, должен ли он принять именно эту роль? Или это просто счастливый случай, когда технологии догнали состояние империй того времени?

Ник Лэнд. Я быстро отвечу на это, выделив два направления, которые можно проследить. Первое и самое основное – сказать, что современность, и я имею в виду не то, что у нас есть сейчас, а, опять же, палеомодерность – то есть капитализм, технологии, современная наука – я считаю, являются неотъемлемой частью даже палеолиберализма.

Я думаю, что в XVII веке либерализм сформировался вместе с зарождением современной науки и капитализма. Капитализм, конечно, можно проследить до Венеции, но промышленный капитализм, по моему мнению, чисто английский и принадлежит к тому же процессу.

Девиз Королевского общества, nullius in verba, я считаю снова «пустой вершиной». Это, по сути, либеральная социальная технология, которая инициировала современную науку. В этом смысле я не думаю, что здесь есть совпадение. Я считаю, что это трагическая необходимость: эта либеральная формация освободила огромную силу – техническую, военную, промышленную – и это подпитало ее глобализацию, а глобализация, как мы все согласны, привела к ее катастрофическому краху. Таким образом, я считаю, что существуют глубокие силы необходимости.

И второе, очень кратко: я думаю, что есть направления, где она сохраняется и где на это стоит обратить внимание – это снова социальные технологии.

Что такое палеолиберализм, который сохраняется в современном мире? Я думаю, это интернет, криптовалюты, ИИ на основе моделей машинного обучения и распределенных нейросетей – модели ИИ, которые, опять же, оказались чрезвычайно успешными. Я считаю, что это либеральные технологии. Для них требуется либеральное мышление, связанное с децентрализацией, с концепцией «пустой вершины».

Без этих вещей, как известно, интернет возник потому, что сказали: «В случае ядерного обмена любой центральный командный узел будет уничтожен. Нам нужно создать систему по военной необходимости, которая по своей природе достаточно децентрализована, чтобы выжить после ядерной атаки». Таким образом, это программно именно либеральный социальный и технологический проект.

Возможно, я немного отвлекся от вашего вопроса во второй части. На первую часть я бы ответил так: да, здесь существует глубокая необходимость в том, как все это развернулось.