Ник Лэнд. Безусловно. Думаю, мы, наверное, перешли к глобализованной стороне вопроса. И это как раз та точка, с которой многие начинают, говоря о проблемах современности и современной политики.

У меня есть два мгновенных ответа на то, что вы только что сказали. Первый, очень короткий: на антропологическом уровне одна из самых увлекательных и убедительных основ для этого – работа Эммануэля Тодда о структуре семьи. Он выделяет различные типы семей и утверждает, что основные идеологические склонности людей очень объяснимы на основе их типичной семейной модели.

Один из его типов – так называемая абсолютная нуклеарная семья. Она очень ограничена, в основном английская и голландская. И он говорит, что культурно это связано с тенденциями к либерализму в том, что мы сейчас назвали бы либертарианской разновидностью.

Я говорю это лишь для того, чтобы подчеркнуть: люди разные. Изначально, как мне кажется, это была английская проблема, которая превращается в совершенно другой тип проблемы, когда она глобализируется и обобщается как модель для всех человеческих обществ.

Я не утверждаю, что Эммануэль Тодд – альфа и омега этого вопроса, но он выявляет абсурдность глобалистского проекта, который подразумевает, что все народы мира должны строить свое социальное существование так, будто у них английско-голландская семейная структура. Это в конечном счете бессмысленно, неустойчиво и абсурдно и с такой точки зрения, конечно, не может привести к чему-то хорошему.

Второе: индивидуализм, безусловно, крайне важен, но у него есть разные аспекты. И аспект, который действительно решающий и который связан с теологической структурой палеолиберализма – я на 100 % согласен, что он протестантский – я постоянно говорю об англо-протестантской вигской традиции, которая сочетает этничность, религию и идеологию; и все три эти аспекта – это одно и то же, рассмотренное с разных позиций.

И здесь важно отметить недавнее странное обсуждение сатанизма. Для этого я хочу упомянуть текст, который, я знаю, очень важен для профессора Дугина – это «Фауст», часть первая. Фауст вызывает Мефистофеля и спрашивает его: «Кто ты?» Мефистофель отвечает: Ein Teil von jener Kraft, die stets das Böse will und stets das Gute schafft – «Часть той силы, которая всегда хочет зла и всегда создает добро». Это ответ Гете на вопрос, что такое сатанизм. И это очень интересно.

Консолидация палеолиберализма в Англии действительно происходит в шотландской среде. Возможно, самым идеальным его выражением является «Басня о пчелах» Мандевиля, которую сложно пересказать одной цитатой. Можно сказать, что она повлияла на Адама Смита. И я приведу очень короткую цитату из «Богатства народов», где Смит говорит, что индивид «обычно не имеет намерения продвигать чьи-либо интересы и не знает, насколько он их продвигает. Предпочитая поддержку отечественной промышленности иностранной, он думает лишь о собственной безопасности, и, направляя эту промышленность таким образом, чтобы ее продукция имела наибольшую ценность, он преследует только собственную выгоду. И он в этом, как и во многих других случаях, ведется невидимой рукой, чтобы достичь цели, которая не входила в его намерения».

Для меня это – основная идеологическая сторона индивидуализма в контексте палеолиберализма. Иными словами, основное предположение состоит в том, что существует пустая позиция – то, что я называю «пустая вершина» – место для институализированной общественной морали, функция которой делегируется невидимым рукам.

Я настаиваю на множественном числе: эти невидимые руки – ключевая теологическая, экономическая и, возможно, даже этническая ось, на которой палеолиберализм определяет себя. И это имеет огромные последствия.

Можно просто остановиться на этом моменте и сказать, что речь Мефистофеля и высказывание Адама Смита о невидимой руке почти идентичны. Они оба утверждают, что общее благо не является результатом сознательного намерения индивида, и оно создается благодаря более высокой силе, направляемой религиозной осью – пустой вершиной, ограничением того, что может быть авторитетной публичной моралью.

Для меня это и есть палеолиберализм, а то, что мы видим сейчас среди тех, кто называет себя либералами, с этим совершенно не связано.

Да, думаю, здесь мне стоит сделать паузу.

Александр Дугин. Да, это очень важное наблюдение. Если продолжить сравнение между Мефистофелем и Адамом Смитом, мы приходим к офитическому пониманию капитализма. Гностики-офиты по-своему переосмыслили роль зла в истории. Для них, поскольку Создатель сам был «злым демиургом», все его творение также было плохим. И совершение зла против зла является, духовно говоря, правильным действием. Возможно, это самое подходящее объяснение капитализма как чистого зла для человечества и творения в целом.

Согласно гностикам, роль зла в истории была неправильно истолкована теми, кто следовал и поклонялся «злому демиургу». Поэтому лучше творить зло против «злого демиурга» или быть просто безразличным к добру. И в то же время это было своего рода секретным парадоксальным путем к добру.

В этом смысле я полностью согласен со сравнением капитализма и дьявола. Это гениально. Капитализм, возникший в Шотландии, в зоне «Нижней Церкви», в кальвинистском протестантизме, был чем-то вроде чистого зла по отношению к общему благу общества. Это был своего рода нигилистический подход, который, когда он расширился и был спроецирован на глобальный уровень, подготовил путь к определенным скрытым и, возможно, противоположным результатам. Каким именно, это еще предстоит выяснить.

Распространение зла индивидуализма, эгоизма, нарциссизма, нигилизма могло привести к парадоксальным выводам. Или нет… В любом случае это очень интересно. Такова и мысль Карла Маркса: чем больше будет капитализма, тем больше будут подготовлены условия для мировой пролетарской революции, социализма, коммунизма.

Западные марксисты, прежде всего троцкисты, критиковали Советский Союз и Китай за попытки остановить это зло слишком рано. Они решили слишком рано: «Хватит зла, теперь мы создадим некое общее благо на почве, подготовленной капиталистами, мефистофелевскими, демоническими силами».

СССР и коммунистический Китай решили: «Давайте остановимся здесь и теперь создадим что-то действительно хорошее». И они потерпели неудачу. В случае Советского Союза потому, что мы пытались сказать капитализму «хватит», но у нас не было достаточного количества капитализма. Мы были гораздо более традиционным аграрным обществом (азиатский способ производства). Возможно, именно поэтому наш социалистический опыт не удался, и мы скатились снова в сатанинский капитализм.

В случае Китая капитализм, который считался, по сути, злом, удалось обратить во благо благодаря глубокой культурной идентичности. Китайскому обществу удалось нейтрализовать яд капитализма, оставаясь в цивилизационных пределах конфуцианской культуры.

Использовать Мефистофеля как образ «коня», который везет к добру и процветанию, несмотря на свои абсолютно злые намерения, весьма привлекательно. Главная идея, что капитализм сам по себе является абсолютным злом, но может приносить благо вопреки своим намерениям, очень важна. Это можно интерпретировать в терминах марксизма или вне его. Мы не обязаны следовать за марксистами, мы можем просто указать на наличие в такой концепции определенной логики.

Идея свести либерализм к палеолиберализму и соединить его с этнической англосаксонской средой вполне может вписаться в многополярный процесс. Если англичане предпочитают быть такими – это их решение, их судьба, их свободная воля строить общество на принципах, которые они разделяют. Это абсолютно легитимно, на мой взгляд. Другое дело – если вы заставляете других следовать тому же примеру против их воли, претендуя на универсальность (а ее нет). Это совершенно другое.

Идея свести либерализм к его палеоформам, к его истокам – палеолиберализму – может быть в значительной степени принята в мире. Чем более эксклюзивен либерализм, тем лучше для человечества. И тем лучше для англосаксов, для британцев.

Это ваша судьба, ваша культура, ваша особая реакция на вызов истории, и у вас есть все основания и права защищать это, настаивать на этом. Но когда это выходит за пределы нормальных органических границ, оно становится чем-то совершенно иным. В этом мой посыл.