Ведущий. Еще один вопрос в продолжение, для пущей ясности. У России два варианта: пока нас волнует мнение Зеленского – это переговоры с территориальными приобретениями, о которых вы говорили, или ситуация, когда нас не волнует мнение Зеленского – это капитуляция, и тогда мы решаем, что забираем, а что нет. Это более жесткий, директивный подход со стороны России. Вопрос: Зеленский, на ваш взгляд, уже видит точку невозврата, которую, возможно, не видят на Западе? Он понимает, что дело совсем плохо, и отсюда такие высказывания? Или это все-таки политическая демагогия, о которой вы говорили?

Александр Дугин. И то и другое, но у Зеленского есть более или менее реалистичное понимание происходящего на фронтах. Это также следствие того, что Америка, несмотря на колебания Трампа, отказывает Украине в той безусловной, тотальной поддержке, которая была прежде. Он это ощущает. Как только эта поддержка, считавшаяся гарантированной, но не приносившая результатов на поле боя, начинает ослабевать, сокращаться, Зеленский не может явиться к Трампу с требованием дать, что он хочет, под овации Конгресса. Этого больше нет, он чувствует изменение в отношении. Даже при благоприятной конъюнктуре он не смог добиться перелома.

Ситуация на линии боевого соприкосновения складывается в нашу пользу – это отдельный разговор, здесь много факторов. Европа декларирует поддержку Зеленскому, но воевать с Россией напрямую не желает, вынуждая его менять риторику. Судьба Украины зависит от многого, но нам нужна реализация целей СВО. На меньшее мы не согласны. Пусть будет милитаристское, нацистское, натовское государство на двух западных областях – это наш компромисс, наша уступка, дар с барского плеча. Эти территории веками были вне нашей власти, мы можем подождать следующего исторического этапа. Это нежелательно, это утрата, но с этим мы можем смириться. Киевом и Новороссией поступиться не можем.

Зеленский это понимает. Он искажает реальную картину, пугая западных спонсоров: русские заберут все, давайте больше помощи, иначе я приму предложение Трампа по пяти регионам. Это шантаж, но в его формуле есть реализм. Он хочет большего – независимой Украины, включая не только западные области и Киев, но и все по линии боевого соприкосновения. Однако он выражает готовность обсуждать существование или несуществование послевоенной Украины и ее границы. Когда Путин предлагает говорить по делу, отбросив туман войны, он имеет в виду то же самое: договориться, в каких границах будет существовать послевоенная Украина и будет ли она вообще. Зеленский заявляет: если она будет – это их победа. Наконец-то мы слышим что-то разумное. Это будет их победа, возможно, и наша – win-win: вам пара областей, нам все остальное. Или это будет их победа, но не наша – это надо разбирать.

Наша надежда – на народ, оружие, армию, президента, на сплоченность общества вокруг руководства России и нашей исторической миссии. Мы начали процесс оздоровления в этой войне. Мы вернулись к самим себе, пусть и принудительно, но стали собой. Значительная часть внутренней цели СВО достигнута. Это уже Россия, осознающая себя государством-цивилизацией, отличным от Запада. Мы сделали ставку на многополярный мир и, несмотря на тяжелейшее противостояние с коллективным Западом, отстаиваем свой суверенитет и независимость. Это победа. Она может быть незаметной, но изменения в нашем обществе – это победа, которой мы гордимся. Это необратимо. Это не решение одного человека, а народная война, народное противостояние, и наше общество меняется в нужную сторону. Мы продолжаем наступать и побеждать. Ставка Украины на Запад оказалась ошибкой, преступлением, провалом.