Татьяна Ладяева. Позвольте уточнить: в каком положении, по вашему мнению, мы должны оказаться, чтобы это действительно стало эпохальным прорывом? Многие уверены, что мы уже достигли значительных успехов: новые регионы под нашим контролем, очевидные преимущества на поле боя – все это впечатляет и понятно. Но вы говорите, что этого недостаточно. Так как же, по-вашему, должно быть?
Александр Дугин. Конечно, этого недостаточно. Во-первых, мы обязаны освободить территории, еще не вырванные из-под чужого гнета. Во-вторых, нам необходима зона безопасности – как минимум от Сум до Одессы. А еще лучше, чтобы вся эта земля, Новороссия, вернулась в лоно России или, по крайней мере, обрела статус независимого, дружественного нам политического организма. Но путь к этому долог, очень долог.
Если мы оставим хотя бы половину Украины – допустим, под угрозой ее вхождения в НАТО или с войсками альянса на ее просторах, – это вновь поставит под удар не только нашу страну, но и новые области, и те четыре региона, и Крым, и земли, которые нам еще предстоит освободить. Фронт перед нами обширен, горизонт военных действий – бесконечен. Мединский верно заметил: «Может быть, это продлится не один год. Русские умеют воевать долго». Это важнейший посыл. Мы будем в этой войне еще долго – даже если Трамп откажется от слепой поддержки украинских террористов, что, безусловно, укрепит наши позиции и приблизит победу. Но все равно это будет не завтра.
Как бы ни складывались переговоры Путина с Трампом, как бы ни смягчались отношения с Западом – а до этого еще далеко, – война будет тянуться. Я не могу, подобно Мединскому, назвать точные сроки – 21 год, 23 года… В нашей истории бывали такие затяжные битвы: со шведами – на той же Украине, с австрийцами в Первую мировую, с нацистами. Это константа русской судьбы – борьба за Украину, фронтир между нами и Западной Европой. Когда мы слабеем, нас отбрасывает назад; когда крепнем – мы идем на Запад. Это как живое сердце, что бьется, то сжимаясь, то расширяясь. Сейчас у нас диастола, время расширения, но до естественных границ еще далеко. Мы не приблизились к той черте, с которой можно вести переговоры. Жертвовать нам нечем – разве что захватить еще больше, чтобы было чем торговать. Но упираться в последние рубежи, завоеванные в первые дни войны, – не выход. В начале СВО наше положение было куда прочнее, чем теперь.
Критика армии у нас под запретом, и это справедливо – не время для разборок. Нам надо решать задачи, а не искать мира, даже с Трампом. Переговоры? Прекрасно. Путин – глобальный лидер, он найдет слова для Трампа. Но из этого диалога мира не выйдет – не по вине Путина, а потому, что сперва нам надо выиграть войну. А для этого – взять Харьков, Одессу, Николаев, Днепропетровск, Сумы. Либо для создания буферной зоны, либо для воссоединения с Россией. Вот единственный вопрос, стоящий перед нами.
А люди? Смотрю на Москву: погода хмурая, а они уже грезят об отпуске, о шашлыках. На лицах – ни тени войны. Они в тапочках, безмятежные, как будто война – это далекий мираж, не трогающий их душ. Не читают телеграм-каналы, не следят за сводками, не видят уничтоженных сел, погибших людей, зверств нацистов на старых и новых русских землях. Как же так исказили реальность в сознании обывателей, что они живут, будто и нет никакой священной битвы?
Впрочем, не все таковы. В провинции, в малых городах единство судьбы ощущается острее. Создается впечатление, что подлинная Россия раскрывается лишь там, где заканчиваются пределы Москвы и Санкт-Петербурга. Отъехал на сотню километров – и вот она, настоящая страна: лица людей полны тревоги, озабоченности, живого чувства. А вернешься в столицу – и словно ничего не происходит! Порой невольно закрадывается мысль: уж не тайные ли эликсиры, запрещенные к употреблению, принимают москвичи, что умудряются сохранять на лицах это блаженное, почти ангельское спокойствие? Спешат по своим мирным делам, будто вокруг – тишь да гладь, будто нет ни бурь, ни гроз.
Не могу представить, чтобы в 1941-м, 1942-м, 1943-м, 1944-м или 1945-м году советские люди – будь то в Москве, в глубоком тылу, в Перми, на Урале, на Дальнем Востоке – шагали по улицам с таким же безмятежным выражением. Это поражает! Россиянам, особенно обитателям столиц, стоило бы провести над собой простой, но честный опыт: включить голос Левитана, военные хроники Великой Отечественной и взглянуть на себя в зеркало. Спросить себя: с таким ли безучастным, почти потерянным видом слушали бы они те сводки, смотрели бы фильмы о той войне? Ведь война – она здесь, она сейчас! Мы торжественно празднуем победу, добытую нашими предками ценой 27 миллионов жизней, – победу, что у нас отняли. И вот нам предлагают вновь ее стяжать. Иначе все наше бахвальство лопнет, словно мыльный пузырь, а мы предадим великий подвиг тех, кто был до нас. Война не утихнет скоро и не завершится без нашей победы.
Переговоры – дело отдельное, но поведение нашей делегации – безупречно. Я знаком с Владимиром Ростиславовичем Мединским и, как всякий, кто понимает суть происходящего, не мог не восхищаться его выдержкой, его манерой держаться, его доводами, его спокойствием. Первые стамбульские переговоры он провел блистательно, с достойным результатом.
Он впервые явил себя в полной мере, а ныне предстает героем – символическим героем нашего времени. И дело здесь не в самой личности, нет! Дело в том, что всякий, кто дерзнет встать на линию русской истории, преображается до неузнаваемости. Человек меняется весь, до мельчайших деталей – вплоть до того, как он носит очки, как держит себя в этом мире.
В русском человеке пробуждается русское, и вот он уже возвышается до уровня тех великих дипломатов, чьи имена сияют в летописях нашей державы. Он говорил так спокойно, так уверенно, словно за его спиной – вся мощь президента, чью волю он воплощал на этих судьбоносных переговорах. И какой же у нас президент – прекрасный, патриотичный, истинный сын Отечества! Над этим стоит задуматься глубоко. Он не может нас предать – иначе ради чего все это? Зачем?