Швейцария. Альпы. Дорогой ресторан с балконом над пропастью. За крайним столиком сидит человек в костюме с ящиком дорогих швейцарских хронометров и по одному бросает их вниз, задумчиво наблюдая за полетом.

Посетители с любопытством спрашивают бармена, что происходит.

– Новый русский, господа… Меланхолия… Смотрит, как быстро летит время.

После того как на исходе советской эпохи начали появляться так называемые новые русские – богачи с темным прошлым, со всей своей бесцеремонностью и безжалостностью, – возникло множество анекдотов, в которых новых русских высмеивали. Оказалось, что наличие огромного количества денег (обычно взявшихся непонятным образом неизвестно откуда) вовсе не делает человека ни умнее, ни сообразительнее, ни внимательнее и добрее к другим людям.

Алексей Васенов (сооснователь крупнейшей русскоязычнойкнижной социальной сети «Лайвлиб») – специально для этой книги:

Конец 80-х и 90-е годы в России стали временем, когда жизнь переворачивалась с ног на голову. Рушилась страна, исчезали привычные ориентиры, а на смену им приходили бедность, неразбериха и ощущение всеобщего абсурда. В этой атмосфере народный анекдот из простой шутки превратился в уникальный инструмент осмысления реальности, в своего рода коллективный дневник, который вела вся страна.

В годы Перестройки анекдоты стали смелее и злее. Народ отыгрывался на советских вождях, которых уже можно было критиковать без особого риска уехать валить лес. Но очень скоро объектом насмешек стала новая, стремительная и пугающая действительность. Гиперинфляция, уничтожившая сбережения, криминал на улицах, полки пустых магазинов – все это немедленно отражалось в фольклоре. Шутки стали «черными», циничными, но именно этот черный юмор помогал людям психологически выживать, снижая травматичность происходящего через смех.

Главным героем этой новой эпохи и, соответственно, анекдотов стал «новый русский». Это был собирательный образ нувориша, человека, сколотившего состояние на развалинах советской экономики. Его богатство было грубым, кричащим и, в представлении большинства, нечестным. Но чтобы понять глубину этого феномена, важно осознать: сам тип предпринимателя, бизнесмена был для советского человека абсолютно новой и неизвестной формацией. За семь десятилетий советской власти память о частном собственнике, хозяине, купце была практически стерта. Образ делового человека приходилось собирать с нуля, и его источником были, по сути, лишь карикатурные воспоминания о нэпманах 20-х годов и западные фильмы, прорвавшиеся на экраны с началом гласности.

Из первого источника народное сознание взяло фигуру спекулянта, мародера, наживающегося на всеобщей беде. Нэпман в советской пропаганде и фольклоре был существом алчным, необразованным и чуждым пролетарскому духу. Из второго источника, из боевиков и мыльных опер, брался образ бездушного капиталиста в дорогом костюме, думающего только о деньгах и готового ради них на всё. Эти два карикатурных штампа слились воедино, чтобы породить мифологизированного монстра – «нового русского». Он был продуктом коллективного воображения, пытающегося осмыслить незнакомое явление через уже известные, пусть и утрированные, образы.

В анекдотах этот гибридный монстр представал существом необразованным и глупым, но невероятно самоуверенным. Его узнавали по малиновому пиджаку, золотой цепи на шее и толстой пачке долларов. Он говорил на грубом жаргоне, мыслил примитивно и решал все вопросы деньгами или угрозой. Его невежество было тотальным и простиралось от незнания классиков литературы до непонимания простейших бытовых логических связей.

Смех над ним выполнял важнейшую социальную функцию. В реальности «новый русский» был пугающей и недосягаемой фигурой. Но в анекдоте его низводили до положения дурака, над которым можно было морально возвыситься. Это был акт символического сопротивления, способ для униженного и обнищавшего человека почувствовать свое превосходство над теми, кто его подавлял финансово и физически. Но это была лишь одна сторона медали. Глубже же, через этот карикатурный образ, общество пыталось познать и примириться с новым для себя явлением – частным бизнесом и рыночными отношениями. Анекдот был безопасной песочницей, где можно было изучать пугающие правила новой игры. Высмеивая абсурдные проявления, люди по крупицам составляли для себя представление о сути явления: что такое конкуренция, что такое реклама, кто такой банкир или менеджер. Через гротеск и преувеличение анекдот делал незнакомое и пугающее – знакомым и понятным, хоть и отвратительным.

И здесь возникает удивительная историческая параллель. Этот феномен не был новым. Ровно такие же анекдоты рассказывали в 1920-е годы о нэпманах. Тогда, после революции и Гражданской войны, советская власть на время разрешила частное предпринимательство – так родился НЭП. И так же, как в 90-е, это привело к появлению класса нуворишей – людей, быстро разбогатевших на спекуляциях. Их так же ненавидели и так же высмеивали.

Нэпман из анекдотов 20-х годов – почти брат-близнец «нового русского» из 90-х. Тот же показной шик: вместо малинового пиджака – костюм-визитка и котелок, вместо пачки долларов – «лимон» (миллион рублей). Та же демонстративная роскошь: он хвастается деньгами в ресторанах, покупает ненужные вещи и так же глуп и не образован. Анекдоты о них построены на одних и тех же сюжетах: подчеркивании невежества, осмеянии безвкусицы и абсурдной, с точки зрения обывателя, денежной логики. Эта повторяемость доказывает, что советское, а затем и постсоветское общество, столкнувшись с феноменом частного предпринимательства, каждый раз реагировало идентично: оно отказывалось видеть в нем созидательное начало, а воспринимало исключительно как паразитическое и криминальное. Бизнесмен в массовом сознании так и не стал «работодателем» или «создателем продукта», он навсегда остался «спекулянтом» и «перекупщиком».

Эта поразительная схожесть доказывает, что народный юмор – точный барометр социальных потрясений. Когда рушится один мир и на его обломках возникает новый, где богатство не связано с трудом и моралью, народное сознание реагирует одинаково: оно создает комический образ выскочки-нувориша. Высмеивая его, общество пытается адаптироваться к шоку, сплотиться против общего «врага» и утвердить вечные ценности – справедливость, ум и скромность, которые оказались в загоне.

Таким образом, анекдоты конца XX века стали не просто слепком эпохи, а сложным механизмом национальной адаптации и познания. Через призму карикатурного «нового русского», собранного из обрывков исторической памяти и западных киногероев, общество пыталось осмыслить новую для себя реальность рыночных отношений. Горький смех над ним был не только способом проявления морального превосходства, но и инструментом примирения с шоком новых экономических правил. И то, что этот юмор оказался зеркальным отражением шуток 20-х годов, лишний раз показывает, что история движется по спирали, а народная мудрость, заключенная в анекдоте, всегда дает безошибочный диагноз обществу, раз за разом напоминая о том, что подлинное богатство не может быть оторвано от культуры, образования и морали.

В анекдотах про новых русских они используют свое богатство в первую очередь для выпендрежа, чтобы продемонстрировать другим богачам, что они круче их (массивная золотая цепь и перстень, престижная иномарка). И другой темой анекдотов являлись истории с описаниями различных фобий и забав новоявленных богачей. А заодно и того, как и в какие комические ситуации они из-за этого попадали, вызывая смех и недоумение у окружающих.

Пикник у новых русских. Один говорит другому:

– Вован, иди разведи костер.

Тот подходит к костру, садится на корточки и говорит:

– Ну че, костер, попал!

Новый русский хвастается перед гостями своей коллекцией старинного оружия:

– А вот редчайший экземпляр: пистолет, из которого застрелили Юлия Цезаря.

– Но римляне в те времена не знали пистолетов!

– Вот и я говорю, что это уникальная вещь!

Один новый русский говорит другому:

– Давай сверим часы.

– Давай. У меня – за 9 тысяч баксов.

– А у меня – за 10 тысяч баксов. Твои отстают.

Интервью с новым русским:

– Какое самое большое счастье принесли вам деньги?

– Пожалуй, то, что моя жена перестала готовить.

Два новых русских разговаривают:

– Прикинь, у земели моего три хаты в Москве, дача на Рублевке, сеть магазинов в Москве, банк с филиалами по всей Москве, офис в центре Москвы, а его самого грохнули в каком-то Мухосранске…