Идеи, близкие к дентоновским, развивались и другими учеными. Геолог Эдвард Хичкок, на труды которого ссылаются Дентоны, еще в 1854 году писал о наполняющих природу «дагерротипических оттисках всех наших действий, совершающихся при свете дня», отмечая, что «фотографическое влияние пронизывает всю природу»461. Многие из этих идей были восприняты и переработаны в теософских концепциях Е. Блаватской, Ч. Ледбитера, А. Безант и Р. Штайнера, и, кроме того, они получили широкое хождение в оккультистской литературе самого разного толка462. Для Е. Блаватской психометрия стала прологом и методологической основой теософских концепций ясновидения, астрального света и «архивов акаши»463. В своих интерпретациях окружающего светового пространства как хранилища вселенской памяти она следует за распространенными в психометрии идеями. Именно свет, как считает Блаватская, позволяет увидеть «наиболее сокровенные отпечатки»:

…ибо он есть книга, которая всегда закрыта для тех, «кто смотрят, но не видят», и, с другой стороны, она всегда открыта для того, кто хочет видеть ее открытой. Она хранит ненарушенными все отпечатки того, что было, что есть или когда-нибудь будет. Самые малые деяния нашей жизни отпечатаны на астральном свете, и даже наши мысли сфотографированы на его вечных скрижалях464.

Астральный свет теософов, запечатлевающий и сохраняющий образы прошлого и будущего, и астральное зрение (или ясновидение), позволяющее видеть сквозь материю и время, обнаруживают много общего с идеями психометрического ясновидения465. Ч. Ледбитер в книге «Ясновидение» (1899), развивая концепцию излучений и световой среды для сохранения и восприятия ментальных образов, указывал, что

каждый предмет постоянно отбрасывает во всех направлениях лучи, до некоторой степени похожие на световые лучи, хотя и бесконечно более тонкие, и что ясновидение есть не что иное, как способность видеть с помощью этих более тонких лучей466.

Именно невидимые для глаза излучения (ультрафиолетовые, ультракрасные и Х-лучи Рентгена) Ларионов рассматривал как научную основу для своей концепции лучизма. Ледбитер сопоставляет астральное зрение с новейшими научными открытиями – с рентгеновскими лучами – и пишет о возможности для человека «научиться видеть с помощью рентгеновских лучей»467. Одно из принципиальных свойств астрального зрения, позволяющее сравнивать его с рентгеном, – способность видеть насквозь, превращение непроницаемых предметов в прозрачные: «Тела людей, животных для него (астрального зрения. – Е. Б.) в общем прозрачны»468. Для Е. Блаватской, как пишет Ледбитер, это свойство было указанием на связь астрального зрения с четвертым измерением, или свидетельством «полной проницаемости материи»469. В своей книге Ледбитер для описания свойств такого зрения употребляет слово «насквозность», ссылаясь на исследования англичанина В. Т. Стэда470: «…он предложил в духе Блаватской термин „насквозность“ (throughth)»471. Отмечу, что схожим образом рассуждал Ларионов, используя для характеристики лучистой картины в одном из самых первых текстов о лучизме слово «сквозность»:

Форма пространственная. Форма, возникающая от пересечения лучей различных предметов, выделенная волею художника. Четвертое измерение. Спиритуализм, сквозность472.

Можно отметить, что одна из первых лучистых картин Ларионова, «Стекло», показанная в конце 1912 года, исследовала и воссоздавала такое ощущение сквозности (ил. 5 на вкладке). «Реалистичность» изображения, т. е. сохранение предметной мотивировки, была в данном случае только точкой отсчета для развития беспредметной лучистской концепции. Тем важнее обозначить присутствие этой темы в самом начале истории лучизма. На картине Ларионова свойство стекла – прозрачность, или сквозность, – распространяется на все пространство, окружающее стеклянные предметы. Стекло – бутылки, стаканы, бокал – только предлог или рациональная мотивировка для того, чтобы изобразить это состояние. Сквозные лучистские структуры, уже в значительно большей мере приближенные к беспредметности, в которых предметность почти рассеивается, возникают в иллюстрациях Ларионова к книге В. Хлебникова и А. Крученых «Мирсконца», напечатанной в декабре 1912 года («Концовка (лучистый рисунок)»; «Дама за столиком»; «Уличный шум»). В собственно беспредметном лучизме ощущение прозрачности, сквозности, будет выстраиваться как пространственная конструкция из пересекающихся лучей, обнаруживающая тенденцию к бесконечному углублению и просвечиванию слоев лучистых структур.

Из книги: Крученых А., Хлебников В. Мирсконца. М.: Изд. Г. Кузьмина, С. Долинского, 1912

Еще одно принципиально важное качество теософского ясновидения необходимо отметить. Как утверждал Ледбитер, развитие воображения являлось важнейшей задачей начинающего ясновидца. В. Я. Ханеграаф в статье «Теософское воображение» показал, что ключевую роль в формировании концепции теософского ясновидения играло именно воображение. Ханеграаф описывает как в процессе взаимодействия оккультистских и психометрических идей в теософских кругах складывалось специфическое представление о воображении, которое оказывается не столько романтизированным инструментом творчества, сколько инструментом научного познания. Воображение в теософских представлениях «воспринимает и транслирует строго объективную информацию»473, а понятия «ясновидение» и «воображение» практически уравниваются. Ханеграаф пишет:

Оккультное ясновидение следует рассматривать не как искусство, но как науку. Способность сознания к воображению представлялась вполне буквально как психическая параллель фотографической пластине: настоящие события оставляют объективные импринты в астральном свете, и эту информацию можно оттуда извлечь, поскольку человеческий ум способен принимать и воспринимать подобные образы в зеркале воображения474.

Симбиоз рационального и мистического, научного и оккультного, достигнутый в «теософском воображении», бесспорно, попадал в резонанс с захватившими многих художников поисками новых форм искусства и новых методов творчества. Именно теософская интерпретация ясновидения как зрения/воображения должна рассматриваться в качестве одного из важных контекстов для формирования концепций Михаила Ларионова.

Вероятно, теософские и оккультистские тексты стали для русской публики основным источником информации о многочисленных версиях психометрического или астрального зрения475. Надо отметить, что в начале XX века идеи такого рода буквально витали в воздухе и воспроизводились в сочинениях самого разного типа, начиная от популярных оккультистских брошюр и заканчивая богословскими текстами. Сергей Тухолка, известный дипломат, знаток восточных языков и автор нескольких сочинений по оккультизму, в одной из статей писал:

…земля окружена астралем, который представляет гиперфизическую и более тонкую, чем эфир, материю. И в котором отпечатывается не только всякое материальное явление или действие, но даже всякая мысль человека. Эти астральные клише сохраняются в вечности, и человек, обладающий астральным зрением, может при известной тренировке и условиях, по своей воле вызывать их перед собою476.

Профессор богословия Сергей Глаголев, избегая оккультистской терминологии, в статье «Бессмертие прошедшего», опубликованной в его книге «Пособие к изучению основного богословия» (1912)477, в том же духе рассуждал о сохранении в лучах света различных предметов и событий. Своим размышлениям Глаголев также придал космический масштаб, описывая возможность обмена образами с другими планетами с помощью лучей света478. Лучистая природа всех предметов, пространство, пронизанное пересекающимися лучами и наполненное невидимыми образами, – все эти идеи, которыми Глаголев оперирует как общеизвестными истинами, почти дословно воспроизводятся в теоретических текстах Ларионова. Сохранение и возможность извлечения из световых потоков невидимых образов давно исчезнувших предметов или событий также составляет важный пункт в размышлениях Глаголева:

Образ каждого явления сохраняется во вселенной. От каждой точки предмета в каждый данный момент во все стороны исходит бесчисленное количество лучей, дающее изображение этой точки. <…> Так как лучи отражаются от предмета непрерывно, то, значит, ими даются изображения всех перемен, которые происходят с предметом. От всякого предмета при всяких условиях, хотя бы в совершенной темноте – непрерывно идут лучи, дающие его изображение, и ни один из этих лучей никогда не может быть уничтожен. <…> Наше зрение не воспринимает большой части световых лучей, но ведь может быть и более совершенное зрение, чем человеческое, и затем невидимый для человеческого глаза свет при помощи некоторых орудий может становиться видимым479.

Отмечу еще один важный для Ларионова аспект этих фантазий о невидимых «библиотеках дагерротипов» или астральном свете: исчезновение различия прошлого, настоящего и будущего. Ч. Ледбитер утверждал:

Прошлое, настоящее и будущее существуют здесь одновременно. <…> Время есть лишь относительная точка зрения на вещи. <…> События, как прошлые, так и будущие, могут в некотором смысле существовать всегда – это и есть четырехмерное восприятие времени480.

В том же духе рассуждал Глаголев:

Мы не знаем, что такое пространство; не знаем, что такое лучи, пронизывающие пространство по всем направлениям, несущиеся в безмерном количестве от всех точек всех вещей. Наши физические теории и формулы, может быть, тоже только метафоры истины. Но не метафорой, а истиной, думается, должно признать положение, что существует не только то, что есть, но и все то, что было481.

Одна из основных идей, развивавшихся в кругу Михаила Ларионова в 1912–1914 годы, – условность разделения прошлого, настоящего и будущего. «Художественные произведения под углом времени не рассматриваются», – утверждал Ларионов482. Всёчество, как писал в те годы И. Зданевич, – новое направление «окончательно упразднившее время и пространство и освободившее искусство от временно-пространственной зависимости»483.