Пиршественный зал замка Сафир сиял огнями.

Магические световые шары под потолком, сотни восковых свечей в тяжёлых серебряных канделябрах, и даже отблески пламени из огромных каминов, растопленных по случаю торжества, сливались в единую, золотисто-тёплую гамму. Огонь отражался в полированных дубовых панелях стен и в хрустальных гранях бокалов, расставленных на длинных, накрытых белоснежными скатертями столах.

Воздух был наполнен ароматами изысканных блюд — запечённого мяса с травами, свежей рыбы в лимонном соке, душистых пирогов и пряного вина, которое слуги доливали беспрестанно в кубки гостям, едва успевая менять опустевшие кувшины на полные.

И этот запах, смешиваясь с лёгким дыханием цветов, которыми были украшены все подоконники и колонны, создавал особую, ни с чем не сравнимую атмосферу праздника.

Гости, уже успевшие привести себя в порядок после дальней дороги и переодеться в праздничные одежды, чувствовали себя свободно и непринуждённо. И общий гул голосов, то и дело перекрываемый звоном бокалов и взрывами смеха, показывал, что пир удался на славу. Владельцы соседних поместий, военачальники, послы, старые друзья графа Пьетро — все они, забыв о различиях в рангах и политических пристрастиях, объединились в едином порыве радости за молодую пару и в том искреннем, почти детском восхищении, какое могут вызывать только по-настоящему красивые, идущие от сердца события.

Граф Пьетро, сидевший во главе стола рядом с новобрачными, выглядел усталым, но счастливым — в его глазах читалась та глубокая, щемящая гордость, которая бывает только у отцов, провожающих дочерей в новую жизнь. Он то и дело поднимал бокал, провозглашая здравицы то за молодожёнов, то за их будущих детей, то за духов, благословивших этот союз.

И гости дружно вторили ему, осушая кубки до дна и наполняя их снова, потому что вино, выставленное по такому случаю, стоило того, чтобы пить его без счёта.

Арвид — нет, теперь уже граф Эдмонд де Сафир, урождённый Арвид де Монтерей — сидел рядом с Илларитой, не выпуская её руки из своей. И чувствовал, как тепло её ладони разливается по всему телу, согревая и успокаивая, даря ощущение полноты жизни, какую он никогда прежде не испытывал.

Каждый раз, когда его взгляд падал на золотую вязь, сиявшую на её запястье, у него перехватывало дыхание. Потому что объединивший два рода знак был не просто украшением — он был символом того, что она действительно его жена, а он — действительно граф де Сафир. И что никто, и ничто не в силах это изменить.

Илларита улыбалась ему и в её глазах отражались радость, доверие и любовь.

Пир длился несколько часов, и когда часы пробили полночь, новобрачные поднялись из-за стола и, пожелав гостям спокойной ночи, удалились в свои покои.

Гости провожали их понимающими улыбками и напутствиями, в которых, однако, не было ни капли той пошлости, что порой сопровождает проводы новобрачных.

Их первая брачная ночь была наполнена особенной нежностью, которую невозможно передать словами, но можно прочувствовать каждой клеточкой тела, каждым биением сердца и каждым вздохом. Они лежали, обнявшись, и не было ни громких слов, ни страстных обещаний, ни той показной, нарочитой романтики, о которой пишут в книгах!

После Арвид, бережно, почти благоговейно касался её волос, и Илларита чувствовала, как их сердца бьются в унисон, а дыхание становится общим на двоих. А все страхи и сомнения, вся пережитая боль, тают, словно утренний туман под лучами восходящего солнца.

Они не говорили о будущем — оно само рисовалось перед ними, полное надежд и обещаний. Не вспоминали прошлое, потому что оно осталось там, за порогом этой комнаты. И не клялись в вечной любви, потому что любовь не нуждается в клятвах! Они просто были вместе, и этого было достаточно.

Их единение то и дело прерывалось долгими, полными нежности взглядами и прикосновениями: Арвид проводил пальцами по её щеке, она прятала лицо у него на груди. И в этих молчаливых ласках было больше смысла, чем в самых страстных речах.

Иногда они улыбались друг другу без всякой причины — просто потому, что их переполняла любовь. И у Арвида каждый раз замирало сердце, а Илларита чувствовала, как её душа купается в лучах счастья, словно в живой воде.

Утомлённые долгим днём и ещё более долгой ночью, они уснули, прижавшись друг к другу, переплетя руки и ноги, будто боялись, что даже во сне судьба может их разлучить.

Разбудил их не солнечный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, и не пение птиц за окном, а отчаянный, настойчивый стук в дверь.

Граф мгновенно проснулся и сразу окунулся в холодное и липкое предчувствие беды. Убедившись, что жена ещё спит, он осторожно встал, накинул рубаху и, стараясь не шуметь, подошёл к входу и приоткрыл створку.

На пороге стояла ома Сельма, верой и правдой служившая дому Сафиров ещё с тех пор, когда была жива мать Иллариты и Милитты. Лицо экономки, обычно невозмутимое и строгое, сейчас было бледным, как полотно.

— Ваше сиятельство…, — голос женщины дрогнул. — Граф… То есть, лорд Пьетро…

— Ох!

Молодой муж обернулся и увидел, как Илларита села на кровати, прижимая к груди одеяло. И в её полных ужаса глазах, Арвид прочитал всё, что не успела договорить служанка.

— Что-то с папой? — прошептала леди.

— Его светлость…, — экономка всхлипнула. — Камердинер обнаружил это, когда вошёл в спальню милорда, чтобы поднять шторы. Миледи, мне очень жаль… Лорд Пьетро умер сегодня ночью. Лекарь сказал, что не выдержало сердце.

И на Иллариту обрушилось небо.

В течение нескольких мгновений она не могла вымолвить ни слова — сидела на кровати, прижимая к груди одеяло, и смотрела куда-то в пустоту. Ещё несколько часов назад она была уверена, что все беды остались позади. Надеялась, что у них ещё будет время, будут дни, проведённые с отцом, будут разговоры, советы и тёплые объятия.

Но…

Его больше нет!

Гости, разбуженные суетой и встревоженными лицами слуг, выглядывали из своих комнат, перешёптывались, задавали вопросы и ахали, получив ответы.

Все чувствовали себя потерянными, но только не Арвид.

Он успел привести себя в порядок, вышел в коридор, и его голос, спокойный, твёрдый, не допускающий возражений, сразу привлёк внимание перепуганных слуг и растерянных гостей. Он не повышал тона, не жестикулировал, не пытался перекричать начинающуюся панику. Граф говорил, и каждое взвешенное и точное слово помогало людям собраться с мыслями и вспомнить, что паника — плохой советчик, а порядок и дисциплина спасали замок и не в такие передряги.

— Пригласите жрецов и перенесите тело в большой зал. Обряд погребения проведём завтра на рассвете — сегодня нужно дать леди время прийти в себя и разослать по миру скорбную весть.

Дворецкий поклонился и исчез, увлекая за собой других слуг. Одних он отправил готовить зал для прощания, других — оповещать соседей о постигшей Сафир утрате, третьим надлежало заботиться о гостях, чтобы те не чувствовали себя забытыми или покинутыми.

Это было не полное неги и нежности утро, о котором мечтали новобрачные, но судьба им выбора не предоставила. Действительность обрушилась на них, как падает с высоты каменная глыба, и молодожёнам пришлось запереть горе глубоко в сердце, радость отложить до лучших времён, и взять на себя всю ответственность за перепуганных подданных и растерянных гостей.

Арвид он не жаловался, не проклинал судьбу, не задавал бессмысленных вопросов — он просто делал то, что должен был делать глава рода.

Вернувшись в спальню, он обнял Иллариту, которая всё ещё не могла остановить слёз, и, не говоря ни слова, прижал её к себе, давая возможность выплакаться.

Он успокаивающе гладил её волосы, плечи, спину, и каждое его прикосновение говорило ей: «Ты не одна». И эта молчаливая поддержка лучше слов помогала Илларите держаться, не погружаясь в отчаянье.

— Я не знаю, как быть дальше, — шептала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Папа… Папочка!

— Ты будешь жить, — произнёс Арвид мягко. — Ты будешь жить, потому что он хотел бы этого, и потому что я рядом и я не отпущу тебя, что бы ни случилось. Завтра мы похороним его с честью, как он того заслуживает, и всегда будем помнить его добрые глаза, мудрые советы и любовь.

Я верю, что лорд Пьетро продолжает за нами наблюдать, верю, что он будет незримо нас хранить. И, я надеюсь, мы не слишком огорчим его своими ошибками и слабостями, потому что я верю: мы с тобой справимся со всем, что бы ни приготовила судьба.

Похороны графа Пьетро состоялись на следующее утро.

Световые шары под потолком горели вполнакала, отбрасывая на каменные стены длинные тени. В приглушённом свете храм казался огромным и буквально застывшим в горе, будто остановилось само время, не решаясь тревожить покой усопшего.

В центре, на высоком катафалке, окружённый цветами и зажжёнными свечами, покоился граф Пьетро — облачённый в белые, расшитые серебром одежды.

С выражением глубокого умиротворения на лице, он, казалось, просто спал. И в его неподвижности читалось не величие смерти, а безмятежное спокойствие человека, который прожил честную жизнь и не боялся её завершения.

Илларита, стояла у гроба, и слёзы снова текли по её щекам. Арвид не говорил ей «не плачь» — он просто держал жену за руку, и его спокойствие помогало ей держаться, не проваливаясь в беспросветное отчаянье.

Похоронный обряд длился несколько часов.

Наконец жрец провозгласил последние, отпускающие душу слова и тело графа опустили в землю. А когда первый ком ударился о крышку гроба, Ларита почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось и перестало существовать.

Но одновременно с ощущением потери возникло новое, неведомое прежде чувство — теперь она была не младшей дочерью, а женой главы рода! И отныне на её плечах лежала ответственность не только за память об отце, но и за людей, и за само графство, и за те новые, ещё не написанные страницы истории Сафир, которые им предстояло заполнять вместе с мужем.

Поминки, устроенные после похорон, получились более чем достойными, и хоть столы ломились от угощений, но почти никто не прикасался к еде. А вино, ещё вчера казавшееся таким сладким и праздничным, сегодня было горьким, как сама утрата.

Гости говорили тихо, поминая графа Пьетро добрым словом, и в их голосах слышалась искренняя скорбь.

Арвид сидел на том месте, которое ещё вчера занимал его тесть — и ощущал всю тяжесть этой перемены. Осознавал глубину ответственности, которая отныне лежала на его плечах, и в то же время чувствовал бесконечную благодарность к человеку, который в него поверил.

Прощальная трапеза уже подходила к концу, когда дверь в большой зал внезапно с громким стуком распахнулась.

Присутствующие невольно вздрогнули и повернули головы, стараясь понять, кто посмел так бесцеремонно нарушить скорбную тишину поминального обеда.

И замерли — на пороге стоял дворецкий с глазами, полными такого ужаса, будто он увидел призрака. Несчастный беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но слова, казалось, застревали в горле. Глядя на его побелевшее лицо, можно было подумать, что мужчина вот-вот лишится чувств.

Сидевший во главе стола граф де Сафир заметил замешательство слуги и, нахмурившись, вопросительно поднял бровь, всем своим видом показывая, что ждёт объяснений.

Но прежде чем к дворецкому вернулась способность говорить, позади него раздался нетерпеливый женский голос, и слуга, получив сильный толчок в спину, буквально перелетел через порог, едва не рухнув на пол.

— Долго мне ещё ждать, пока ты объявишь о возвращении хозяйки? — прозвучало уже из самой двери, и в зал шагнула высокая, статная женщина.