Остаток дня прошёл в лихорадочной, почти невидимой постороннему глазу подготовке.

Слуги, сновавшие по замку с озабоченными лицами, делали вид, что занимаются обычными повседневными делами. Одни старательно и спешно натирали полы, другие чистили серебро или перебирали запасы в кладовых, и нет-нет да переглядывались, обмениваясь понимающими, почти заговорщицкими улыбками, будто каждый из них участвовал в чём-то важном и сокровенном.

Илларита, запершись в своих покоях, достала из дальнего угла гардеробной то самое платье, которое когда-то выбрала для помолвки с Виллемом, но в последний момент передумала надевать. Словно какое-то внутреннее чутьё подсказывало, что этот брак не принесёт счастья. И вот теперь оно лежало перед ней, ни разу не надетое, бережно хранимое для другого, более достойного дня.

Она разложила платье на кровати, осторожно разглаживая ладонями тончайшие складки, и сердце её замерло от восхищения. Воздушный шёлк цвета слоновой кости, расшитый серебряными нитями и нежными жемчужинами, словно сотканный из лунного света и утренней росы, ничуть не потерял своей свежести, будто терпеливо ждал именно этого часа, именно этого мгновения. Только теперь настроение у Иллариты было совсем иным — не тревога, не сомнения, не тот холодный страх, который сковывал её когда-то, а тихая, глубокая радость, переполнявшая её до краёв, и нетерпение, от которого перехватывало дыхание.

«Это платье никогда не видело горя, — подумала она, проводя пальцами по прохладной, струящейся ткани. — В этот раз я выхожу замуж по взаимной любви, и в этот раз всё будет иначе».

Арвид не находил себе места, меряя шагами кабинет и нервно перебирая в памяти события последних дней. Словно никак не мог поверить в то, что завтра, на закате, она станет его женой. Наконец-то его, навсегда, перед духами и людьми!

— Вы слишком нервничаете, ваше сиятельство, — заметил ему старый слуга. — Не переживайте, всё пройдёт хорошо.

— Я не переживаю, — соврал Арвид, хотя его выдавали и напряжённая поза, и взгляд, устремлённый в пустоту.

И этот слуга, хорошо знавший людей, только усмехнулся с той доброй, понимающей усмешкой, которая не нуждается в долгом знакомстве, чтобы заметить чужие тревоги.

Только ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату и длинные тени от деревьев легли на дорожки парка, граф Пьетро приступил к самому ответственному делу. Он сидел в своём кабинете перед раскрытой шкатулкой, где на бархатной подушке покоилось родовое зерцало — ровный, отполированный до блеска серебряный диск, способный соединять его с теми, кому он доверял.

Сверяясь со списком, составленным заранее, он одно за другим вызывал отражения тех, кто должен был засвидетельствовать брак его дочери и стать надёжной стеной против любых попыток оспорить этот союз.

Владелец соседнего государства, старый приятель, тот, кто не откажется приехать, даже если дорога займёт полдня!

Тот самый правитель Горного княжества, что сватался к Илларите, но получил отказ — пусть видит, что она выбрала другого!

Купеческая гильдия, чьи представители вечно толкались на Перекрёстке — пусть знают, что у графства теперь новый хозяин, способный постоять за свои интересы!

Когда пришла очередь последнего из списка, граф Пьетро на мгновение замер, чувствуя, как тяжелеет рука, сжимающая зерцало, но всё же, преодолев внутреннее отвращение, коснулся руны вызова. Поверхность диска пошла рябью, и через несколько ударов сердца в ней проступило бледное, осунувшееся лицо его светлости — с тёмными кругами под глазами и злым, затравленным взглядом человека, который привык повелевать, но оказался бессилен.

— Чего тебе, старик? — спросил Виллем, и голос его, прозвучавший глухо и надломленно, выдавал ту плохо скрываемую ненависть, которая не нуждалась в пояснениях.

— Я хотел, чтобы ты узнал первым, — спокойно ответил Пьетро, глядя ему прямо в глаза. — Завтра моя дочь выходит замуж, и приглашения тебе, разумеется, не будет.

— За кого?! — взревел тот, и лицо его перекосилось от ярости, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. — Назови имя! Этот жених не доедет до твоего драгоценного Сафира — мои земли на пути, и я не пропущу никого, кто посмеет…

— Не всякого проезжего можно остановить, — перебил граф, и в голосе его прозвучала та спокойная, почти ленивая уверенность, которая действует на врага сильнее любого крика. — Например, король Эдуард Третий не нуждается в твоём разрешении, Виллем.

Услышав это имя, герцог замер, и краска гнева на его лице стремительно сменилась мертвенной бледностью. Такой, какая бывает у человека, внезапно осознавшего, что он бросил на всё кон и проиграл.

— Король? — переспросил он, и голос его, лишившийся прежней уверенности, дрогнул. — Ты лжёшь, граф! Зачем его величеству Илларита? Ведь она уже не невинна и была замужем!

— Моя дочь — драгоценность, — спокойно и исключая любые сомнения, произнёс Пьетро. — И если ты, герцог, не сумел этого разглядеть, не оценил её чистоты и верности, не заметил, какую душу растоптал своими сапогами, то другие мужчины видят разницу между иллюзией и настоящим. Отличие между тем, что ты себе придумал, и тем, что есть на самом деле!

Виллем побледнел ещё больше, и его лицо в зерцале исказилось такой ненавистью, какой Пьетро не видел даже у самых лютых врагов. Но герцог промолчал — ровно настолько, чтобы граф успел добавить слова, которые должны были добить его окончательно:

— Советую тебе смириться, пока не натворил ещё больших глупостей.

Секунда — и связь оборвалась: Виллем сам отключил зерцало, не желая больше слушать то, что разбивало его последнюю надежду.

Граф Пьетро, опустив серебряный диск на стол, с удовлетворением заметил, что его руки дрожат, но дрожь эта — не от страха, а от того холодного, почти азартного возбуждения, которое он испытывал в молодости перед решительной битвой. Он сумел, не солгав, убедить Виллема отступить, и тем самым нейтрализовал самого опасного врага!

Пусть теперь герцог мечется в поисках подтверждений, пусть проверяет, где сейчас его величество, и убедится, что король на самом деле едет в Сафир. Это займёт у него время, которого как раз не хватит, чтобы помешать свадьбе. А когда он узнает, что мужем Лари стал вовсе не Эдуард, а тот, кого он предал и бросил, будет уже слишком поздно что-либо менять.

К закату, когда солнце опустилось к горизонту и залило небо и землю тёплым, прощальным светом, в замок начали съезжаться гости.

Вздымая лёгкую пыль, кареты одна за другой вкатывались во двор, и из них выходили люди в дорогих, но слегка помятых одеждах. Каждого встречал дворецкий, провожая к уже накрытым столам, но прежде чем пройти в зал, многие задерживались на мгновение у окна, глядя на алую полосу заката, и рисовали в воздухе руны — должно быть, благодаря судьбу за то, что успели вовремя.

Гостей собралось меньше, чем обычно бывает на таких свадьбах, но все присутствующие были людьми неслучайными и высокого положения. Приехали правители соседних стран, военачальники, послы и другие уважаемые лица. Каждый из приглашённых был отобран лично графом Пьетро, который не сомневался ни в их чести, ни в преданности.

Илларита, скрывшись от посторонних глаз в своих покоях, слышала доносившийся снизу гул голосов, звон посуды и шаги слуг, и от этого ей становилось одновременно и радостно, и тревожно — слишком многое зависело от того, как пройдёт этот вечер.

А Арвид, облачённый в тёмно-синий, расшитый серебром камзол, стоял у окна в дальнем конце коридора, наблюдая за прибытием гостей. И всей душой, каждой её клеточкой, чувствовал, как где-то глубоко в груди прорастает то необъяснимое, почти болезненное волнение, что приходит лишь однажды и навсегда меняет человека.

— Гости уже в сборе? — спросил он у молодого слуги, бесшумно появившегося в дверях.

— Почти все, ваше сиятельство, — ответил тот, протягивая графу красивую серебряную чашу с тёмно-рубиновым вином. — Осталось дождаться только правителя Горного княжества, но он уже пересёк рубеж и вот-вот подъедет к замку.

Арвид взял подношение в руку и машинально отпил глоток, но благородный напиток прошёл сквозь него, как обычная вода, не оставив на языке ни вкуса, ни тепла. А всё потому, что душой граф уже находился в храме — там, где совсем скоро его судьба и его жизнь должны были сделать крутой поворот.

Он опустил бокал и, не взглянув на слугу, вернул его, коротко поблагодарив кивком. А затем, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, направился в большой холл, где перед обрядом собирались приглашённые.

У самого входа его уже ждал граф Пьетро. Мельком окинув взглядом жениха дочери, его сиятельство довольно улыбнулся и сделал приглашающий жест:

— Прошу!

Они двинулись к выходу из замка, и вслед за ними потянулись гости, образуя молчаливую, торжественную процессию. Шли по длинной аллее, усыпанной мелким гравием, который тихонько хрустел под ногами, и лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь кроны старых лип, ложились на плечи и лица золотистыми, почти нереальными бликами. Арвид почти не замечал ни дороги, ни спутников, ни тихих слов, ни сдавленных восклицаний — он видел только храм, выраставший перед ним с каждым шагом, и пытался понять, где сейчас Илларита.

Когда они наконец переступили порог, он с облегчением увидел, что девушка уже на месте — стоит в тени массивной колонны, укрытая длинной накидкой, скрывавшей и её свадебное платье, и волосы.

Рядом с графиней замерли несколько женщин из числа приглашённых — те, кому граф Пьетро доверил сопровождать невесту в эти последние минуты перед обрядом. И все они, казалось, старались не дышать, чтобы не тревожить духов.

Храм предков давно не видел такого многолюдства. Световые шары под потолком горели в полную силу, заливая каменные стены тёплым золотистым светом, который отражался в полированных плитах пола и делал алтарный камень похожим на упавшую с неба драгоценную звезду.

Илларита не сводила глаз с двери, через которую должен был войти Арвид. Сердце её колотилось где-то в горле, ладони были влажными от волнения, но она не чувствовала страха — только трепет и благоговение перед тем, что должно было свершиться. Наконец врата распахнулись, и в храме появились мужчины. Лари нашла взглядом Арвида — он шёл медленно, но уверенно, словно он отсчитывал годы своей жизни.

Граф де Монтерей остановился перед графом Пьетро, и тот поднял руку, призывая к вниманию. Впрочем, и без этого все, кто здесь находился, не сводили с него глаз, не понимая, что сейчас должно произойти: их приглашали на свадьбу, но невеста стояла в стороне и была одета совсем не по-праздничному.

Его сиятельство обвёл присутствующих взглядом и заговорил, и каждое его слово разносилось под сводами храма, ударяясь о стены и возвращаясь глухим, торжественным эхом:

— Я, граф Пьетро де Сафир, глава этого дома и хранитель Перекрёстка, перед лицом духов предков и всех, кто собрался здесь, объявляю, что сегодня я намерен передать свой титул, власть и земли графу Арвиду де Монтерей.

По рядам гостей прокатился приглушённый вздох изумления.

— Но… почему? — прозвучал чей-то возглас.

— Потому что я стар, слаб, болен и уже полгода это бремя мне не по силам, — ответил Пьетро. — Судьба не дала мне родного сына, но исправила эту оплошность, позволив встретить графа де Монтерей — человека, что стал мне родным не по крови, а по сердцу. Лорд Арвид, хотя и не рождён в доме Сафир, сумел за короткое время проявить те качества, что составляют подлинную суть нашего рода. В нём я увидел острый, пытливый ум, способность не пасовать перед трудностями, честность, которая не склоняется под тяжестью соблазнов, и подлинное благородство, выражающееся не в словах, а в поступках.

Он готов жертвовать своим благополучием ради слабых и нуждающихся, предпочитая служить другим, а не себе. Им двигали не корысть или гордость, а чувство долга и совесть. Он не искал себе награды, не стремился к славе и не домогался власти — его поступки определялись исключительно внутренней честностью и преданностью делу.

Я имел честь наблюдать за ним в самых разных испытаниях и нигде не увидел малодушия или лжи. Именно поэтому я сегодня, с полной уверенностью и спокойствием перед лицом всех вас, вверяю Арвиду не только имя Сафир, но судьбу графства и безопасность своих людей.

Граф перевёл дыхание, и голос его, дрогнув, зазвучал с той особенной силой, которая рождается из глубины души:

— Арвид де Монтерей, подойди ко мне!

Тот сделал два шага вперёд и, повинуясь жесту Пьетро, опустился на одно колено.

— Лорд Арвид, — голос графа звучал торжественно и властно, — чтобы оказаться здесь, тебе пришлось пройти долгий и тернистый путь. Но ты выстоял и своими делами доказал, что достоин носить это имя.

Пьетро поднял руку, и жрец, стоявший у алтаря, подал ему древний кубок, наполненный красным вином, символизирующим кровь рода.

— Ты готов отречься от своего прошлого? — спросил отец Иллариты, глядя Арвиду в глаза. — Не забыть его, но принять, что отныне твоя жизнь принадлежит этому дому? Ты готов защищать подданных Сафира, как если бы они были твоей плотью и кровью? Ты готов беречь это графство, как свой собственный дом, не жалея ни сил, ни самой жизни? Ты готов стоять на страже Перекрёстка, не поддаваясь ни угрозам, ни посулам, ни искушению лёгкой наживы?

— Да! — ответил Арвид, и в этом одном слове, произнесённом без малейших колебаний, прозвучало больше, чем в любой пространной клятве.

Подняв голову и глядя прямо на алтарь, где уже начали мерцать огоньки, молодой лорд продолжил:

— Я, Арвид де Монтерей, пред ликом духов, пред лицом всех, кто присутствует здесь, клянусь быть истинным сыном дома Сафир — принять его имя, его наследие и его судьбу. Клянусь, не щадя себя, защищать графство от всякой угрозы — и явной, и скрытой, от врагов внешних и внутренних. Клянусь с милосердием, вниманием и любовью заботиться о подданных своих, как заботится отец о детях. Клянусь править с открытым сердцем, не потакая ни сильным, ни богатым, ни тем, кто попытается купить или склонить меня к неправде. Клянусь хранить Перекрёсток, чтобы он был служением людям и благословением для всех, а не причиной раздора между алчными и властолюбивыми. А если нарушу я клятву свою — да отвернутся от меня духи и лишат меня рода и имени. И пусть земли Сафир не дадут мне ни покоя в жизни, ни пристанища после смерти!

Когда стихло последнее слово, воздух в храме дрогнул. Световые шары под потолком вспыхнули ярче, замигали, и по лицам присутствующих прошёлся ветер — прохладный, живительный, будто древнее святилище глубоко вдохнуло и тут же выдохнуло.

В следующий миг под сводами раздался величественный голос духов:

— Мы выслушали слова действующего графа де Сафир и клятву, данную здесь младшим братом герцога де Эмер — Арвидом де Монтерей. Мы свидетельствуем: граф Пьетро не приукрасил и не преувеличил истину — молодой лорд совершил поступки, достойные уважения, и его дела свидетельствуют о чистоте сердца и помыслов. Мы, хранители наследия, единодушно подтверждаем и утверждаем выбор главы рода. Отныне и впредь его имя — граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, единственный, законный и неподсудный владетель Перекрёстка Дорог и графства Сафир. Пусть никто не смеет оспаривать его право, дарованное в этот день пред ликом духов, людей и закона!

— Встань, Арвид, — произнёс Пьетро, когда в зале снова воцарилась тишина. — Протяни руки и прими эту чашу. Пей во имя рода, во имя силы, что течёт в наших венах, и да будет этот обряд началом твоего нового пути.

Арвид принял кубок обеими руками, поднёс к губам и сделал долгий глоток, чувствуя, как терпкое вино разливается по телу живительным жаром.

И в тот же миг на внутренней стороне его запястья проступила изящная вязь: восемь лучей сходились в круге, словно дорожные тропы, идущие навстречу друг другу. По краям лучи были мягко изогнуты, напоминая волны, а между ними вписывались крошечные причудливые завитки — древние руны.

Сама метка выглядела живой — стоило посмотреть на неё под другим углом, и линии меняли оттенок от серебристого к глубокому синему. Символ Перекрёстка Дорог становился настоящим украшением, не теряя своей силы и смысла. Именно по такой отметине все узнавали правителя Сафира: этот знак был одинаково почитаем и понятен для любого народа и в любой стране.

Гости, не сдержав восхищённых вздохов, зашептались и начали переглядываться, но в их шёпоте не слышалось ни осуждения, ни зависти — только уважение и осознание того, что на их глазах произошло по-настоящему значимое событие.

Пьетро смотрел на Арвида, и в глазах его стояли слёзы от той тихой, щемящей радости, которую может испытывать человек, передающий своё дело в надёжные руки.

— Встань, новый граф де Сафир, — сказал он, и голос его дрогнул. — Встань и прими то, что по праву заслужил!