Илларита вышла из полутемного храма, и глаза её невольно прищурились от слишком яркого солнечного света. Может быть, поэтому она не сразу увидела Арвида и даже на долю мгновения испугалась, что граф не стал ждать, что он ушёл.

Но тут мужчина шевельнулся, и она рассмотрела, что лорд, оказывается, стоит у стены, прислонившись плечом к тёплому от солнца камню. Он смотрит куда-то вдаль — в сторону замка, чьи башни виднелись над верхушками старых лип, окружавших храмовую площадь.

Его поза казалась расслабленной, почти ленивой, но Илларита сразу заметила, как напряжены его плечи, а пальцы правой руки, опущенной вдоль тела, чуть заметно подрагивают, выдавая внутреннее волнение.

Стоило ей сделать первый шаг, как граф обернулся, тотчас выпрямился и, оттолкнувшись от стены, шагнул навстречу — быстро, но не суетливо.

— Всё в порядке? — спросил он, вглядываясь в её лицо. — Что сказали духи?

Его голос звучал ровно, даже спокойно, но Илларита слышала эту едва уловимую дрожь, которая пряталась за кажущейся невозмутимостью, — словно он боялся услышать то, что она принесла. И одновременно не мог дождаться, когда она заговорит.

Молодая женщина подняла голову, собираясь ответить, — и в этот миг их взгляды встретились.

Странно: раньше подобное происходило не раз, но именно сегодня Лари почувствовала, будто в неё ударила молния. И мир вокруг перестал существовать.

Исчезли и липы, и каменная дорожка, и храм за её спиной, и даже солнечный свет, только что мешавший зрению. Остались только его глаза — серые, с тёмной каймой вокруг радужки, смотревшие на неё с отчаянной надеждой и еле сдерживаемым страхом.

«Он по-настоящему переживает, — поняла она вдруг с ошеломляющей ясностью. — Не просто волнуется, а боится, что духи не дали ответа. Или что этот ответ ему не понравится».

И в то же мгновение Илларита осознала, насколько тяжело сейчас у графа на душе, как сильно он за неё беспокоится и как давно уже носит в себе то, о чём не смеет говорить вслух.

Чувство это было таким острым, почти физически ощутимым, что она на миг растерялась.

— Духи сказали…, — начала она и запнулась.

Арвид замер, почти не дыша, чтобы не спугнуть её своим нетерпением.

Лари сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и в тот же миг краем глаза заметила, что у каменной лестницы, о чём-то перешёптываясь и поглядывая в их сторону, замерли два жреца. Чуть поодаль, прислонившись к колонне, скучал служка. А по площади мимо храма то и дело сновали прихожане и просто бегущие по своим делам подмастерья, хозяйки, вездесущие мальчишки и прочий люд.

Каждый из них, разумеется, рассмотрел наследницу и милорда. И сегодня непременно поделится с домашними и друзьями, что видел, как граф де Монтерей и леди Илларита о чём-то горячо беседуют у храмовых стен.

Ларита похолодела, осознав, что они здесь — как на ладони. Каждое слово, каждый жест, каждое движение — всё на виду, всё может быть перетолковано и пересказано.

«Духи, я чуть не совершила глупость! — подумала она, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Разговор не терпит отлагательства, но… Я не знаю, как лорд отреагирует на моё предложение. Он ведь может оскорбиться и отказаться! Тогда я сгорю от стыда, и свидетели позора мне точно не нужны».

Она представила, как завтра по замку и всему графству разлетится весть: леди Илларита сама делала предложение графу де Монтерей, а он…

«Нет, никаких бесед у всех на глазах! Нужно подумать, где я смогу говорить, не оглядываясь по сторонам и не боясь, что каждое слово станет достоянием общественности. Но при этом наше уединение не должно выглядеть как тайное свидание».

Вернуться в замок? Да. Но не в гостиную, не в столовую и не в кабинет его сиятельства.

В сад? Там можно беседовать, прогуливаясь под сенью старых лип. Но в саду нет защиты от случайного взгляда из окна, а окон в замке много, любопытных глаз тоже.

И тут её осенило.

— Библиотека! — выдохнула она, чувствуя, как облегчение разливается по телу. — Там нас никто не потревожит — слуги заходят редко, только чтобы прибраться или поставить свежие чернила на стол. И это не вызовет подозрений: мало ли зачем лорду и леди понадобилось вместе пройти в книгохранилище? Свериться по карте, обсудить хозяйственную книгу, подобрать чтение для зимних вечеров… Библиотека точно не место для тайных свиданий.

Она перевела дух, словно с плеч свалилась тяжёлая ноша, и добавила уже спокойнее:

— Пойдёмте, милорд, я давно хотела показать вам кое-какие книги. И заодно… поговорим.

Арвид, заметив, как она на мгновение замерла и как её взгляд метнулся к храму, к жрецам, к прохожим, понял всё без лишних слов. Он кивнул, не задавая вопросов, и, слегка коснувшись её локтя, предложил:

— Тогда не будем терять времени. Я провожу вас.

Они отправились обратно к замку и вскоре оказались в библиотеке — просторной комнате с высокими потолками и стеллажами, уходящими вверх до самого свода. В дальнем углу, у зарешеченного стрельчатого окна, нашлось уютное местечко: невысокий диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, и два кресла по бокам от низкого столика, где можно было, устроившись поудобнее, читать, не покидая хранилища.

Арвид, держась с безупречной вежливостью, дождался, пока Илларита опустится на диван, и лишь тогда занял одно из кресел — ровно напротив, чтобы видеть её лицо, но при этом находиться от леди на приличествующем расстоянии.

Сел и замер, давая Илларите возможность собраться с мыслями.

— Духи сказали, что моё спасение — в новом браке, — наконец выдохнула она, чувствуя, как щёки заливает краска, а сердце начинает биться ещё быстрее. — Я должна выйти замуж, иначе соседи разорвут графство на части или, что ничуть не лучше, лорд Виллем сумеет добиться своего.

Она не договорила, потому что увидела, как лицо Арвида на мгновение омрачилось, а глаза стали ещё более тревожными, словно он уже приготовился к тому, что сейчас последует список претендентов на её руку.

Но следующие слова Иллариты застали его врасплох — он ожидал чего угодно, только не этого. Она вновь сумела его потрясти, сказав то, что ни одна леди не говорит первой…

— Я предлагаю вам союз, — произнесла Лари, тщательно подбирая слова, чтобы не задеть его мужское самолюбие, не поставить в неловкое положение. — Милорд, мы с вами оба сейчас словно в ловушке! Вас отверг собственный брат, вам некуда возвращаться. Меня пытаются сделать заложницей чужих интересов, и с каждым днём моё будущее становится всё более зыбким. Но всё зависит только от нас — станем ли мы смиренно ждать, когда кто-нибудь примет решение за нас, или наконец сами станем хозяевами своей судьбы?

Она перевела дух и — как в омут с головой:

— Вам нужен не просто дом, Арвид, а место, где вы будете полноправным хозяином, с которым придётся считаться не только соседям, но и герцогу де Эмер. Мне же нужен не просто муж и защитник — мне нужна опора и верность. Человек, на которого я смогу положиться в самый трудный час, который в любой ситуации выберет меня и интересы своего нового дома. Милорд, я хочу, чтобы этим человеком стали вы — и не как щит или стена, а как равный. Как тот, с кем я готова разделить свою жизнь.

Арвид слушал, не смея дышать — каждое слово Иллариты врезалось в его память, будто высекалось на камне, чтобы никогда не стереться.

Девушка замолчала и, порозовев, посмотрела на него с надеждой и тревогой в глазах.

И лорд понял, что наступил переломный момент: всё должно было решиться прямо сейчас! И этот миг мог либо разрушить между ними барьеры, сомнения и страхи, либо, напротив, превратить их в неприступную, прочнее любой горной гряды, стену.

Он осознавал, что Илларита сделала свой выбор — теперь ход за ним.

Граф медленно поднялся с кресла, чувствуя, как дрожат руки и как готовое вырваться наружу сердце колотится где-то в горле. Он обошёл столик, разделявший их, и опустился перед ней на одно колено — не потому, что этого требовал этикет, а потому, что иначе не мог. Потому что слова, которые рвались наружу, не вмещались в груди и шли из самой глубины его существа, из той её сокровенной части, где уже давно не осталось ничего, кроме любви к ней. Чувства, которое он так долго прятал и которое, наконец, больше не нужно было скрывать.

— Лари, — произнёс он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот. — Ты не представляешь, как долго я пытался набраться храбрости, чтобы обнажить перед тобой свою душу. Даже не подозреваешь, сколько ночей я провёл без сна, перебирая в памяти каждую нашу встречу, каждую случайную улыбку и каждый взгляд, в котором мне чудилась надежда. Но я неизменно убеждал себя, что это самообман, что для тебя я навсегда останусь только братом Виллема — ближайшим родственником мужчины, который сделал твою жизнь невыносимой.

Он провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы многомесячной внутренней борьбы, и продолжил, уже не сдерживаясь, не подбирая слов — те лились сами, искренние и выстраданные:

— Я готов был умереть за тебя, даже не надеясь, что ты когда-нибудь узнаешь о моих чувствах, тем более не ждал взаимности. Для меня уже сама возможность жить рядом, довольствуясь твоей дружбой, твоим доверием, твоей благодарностью была высшей наградой! Я не мечтал о большем — только бы видеть тебя счастливой, только бы знать, что ты в безопасности. А ты… ты сейчас сказала то, что перевернуло весь мой мир: я нужен тебе!

Илларита смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Лари, я люблю тебя, — сказал Арвид, и в голосе его не было ни тени сомнения, только тихая, безграничная нежность. — Люблю с того самого дня, как впервые увидел на помолвке Милитты. Тебе тогда было всего шестнадцать — юная, светлая, совсем не похожая на жеманных девиц из высшего общества. Ты стояла в стороне от праздничной суеты, смотрела на Милитту с Виллемом, и в твоих глазах было столько тихой грусти и в то же время столько радости за сестру, что я не мог отвести взгляд.

Я подумал тогда: «Какая же она прекрасная и нежная… Когда ей исполнится восемнадцать, я сделаю всё, чтобы она стала моей женой».

Илларита прерывисто вздохнула.

— Но судьба распорядилась иначе, — продолжал граф, — сначала произошло несчастье с Милли, и мой брат словно сошёл с ума. А потом — я не успел ни подготовиться, ни воспрепятствовать — лорд Пьетро отдал Виллему твою руку. А я, младший, не посмел тогда перечить главе рода, не посмел идти против его воли. Да мне и некуда было бы привести жену, вздумай я украсть тебя у герцога! Всё, что у меня есть — до последней нитки и монеты — принадлежит старшему брату! Но даже не это послужило главным препятствием, и не вбитое с детства почтение к старшему, а то, как ты смотрела на теперь уже своего жениха. Я понял, что ты влюблена в его светлость и понадеялся, что Виллем оценит твою любовь, будет добр к тебе и со временем непременно тебя полюбит. Как же я ошибался…

Он замолчал, словно боясь спугнуть это хрупкое, только зародившееся доверие, и продолжил — голос его стал ниже, мягче, осторожнее, будто он нёс в руках переполненную чашу, и каждое лишнее движение грозило расплескать её содержимое.

— Тем горше было осознание, что для него ты была лишь ступенью к Перекрёстку! После вашей брачной ночи, терзаемый стыдом и ревностью, я уехал на рассвете, и следующие несколько месяцев не знал, как ты живёшь. А когда ты очутилась у меня в руках — без сознания, избитая, остриженная, едва живая — я корил себя, что не вернулся раньше.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы многомесячной внутренней борьбы, осторожно взял её ладони в свои и поднял голову.

— Ты — моя радость, мой свет и спасение! Я люблю тебя не за что-то, а просто потому, что ты есть, ведь без тебя мир теряет краски, а с тобой обретает смысл. Ты — моя жизнь, Лари! Я мечтаю засыпать и просыпаться рядом с тобой и делить радости пополам. И иметь право целиком брать на себя заботы и печали, ограждая тебя от всего, что может причинить боль. Я не обещаю тебе безоблачного неба — жизнь есть жизнь. Но обещаю — пока я рядом, тебя не коснётся одна буря.

Он осторожно сжал её пальцы.

— Ты спрашиваешь, согласен ли я? — голос его, сначала тихий и почти несмелый, вдруг окреп, наполнившись той решимостью, которая рождается не из гордости, а из глубины сердца, когда оно наконец находит свои слова. — Лари, я согласен тысячу раз — на всё, что ты можешь мне предложить, на каждое твоё условие, на каждый твой страх и на каждую твою надежду! Согласен сегодня, согласен завтра, согласен всегда — потому что с тобой я хочу быть и в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности, и в здравии, и в немощи.

Он продолжил, и в голосе его звучала такая теплота, что Илларита, сама того не замечая, подалась вперёд, будто пытаясь удержать каждое его слово прежде, чем оно растает в воздухе.

— Я буду не просто твоим мужем — я стану твоим другом, твоим защитником, твоей опорой, тем, кто не даст тебе упасть, когда путь покажется слишком трудным. Я буду любить тебя, пока бьётся моё сердце, а когда оно однажды остановится — любовь никуда не исчезнет, потому что ты для меня не просто женщина, а смысл жизни. Ты — весь мой мир, Лари!

Он отпустил её руки, поднялся и, не в силах больше сдерживать то, что рвалось наружу, притянул её к себе — осторожно, почти благоговейно, будто она была сделана из самого хрупкого стекла, и любое неловкое движение могло разрушить это долгожданное счастье.

— Будь моей женой, Илларита! Будь моей семьёй, моим домом, моей тихой гаванью, куда я всегда смогу вернуться, усталый и разбитый, зная, что меня ждут.

Она обвила руками его шею и прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце, как сбивается его дыхание, как дрожат его руки, обнимающие её.

— Да, — выдохнула она куда-то в его камзол, боясь, что если поднимет голову, то расплачется и уже не сможет остановиться. — Да, Арвид, да! Я искала тебя так долго, порой уже отчаиваясь и думая, что такого просто не существует, но ты нашёлся, и теперь я точно знаю: кроме тебя, мне никто не нужен.

Он поцеловал её — долго, нежно и с таким жаром, будто она подарила ему не просто согласие, а целую вечность счастья, вечность любви, вечность того света и тепла, которых он был лишён все эти долгие, пустые и такие одинокие годы.

Они стояли, обнявшись, в тишине библиотеки, когда вдруг дверь мягко заскрипела, и на пороге появилась горничная.

Девушка на мгновение замерла, обнаружив графа и леди в столь компрометирующей позе, но, верная своему долгу, тотчас опустила глаза и, слегка кашлянув, чтобы привлечь внимание, произнесла:

— Леди Илларита, простите, но его светлость граф де Сафир просит вас и графа де Монтерея безотлагательно пожаловать к нему в кабинет.