Утро выдалось прохладным и туманным.

Илларита, как всегда, поднялась затемно. Она любила эти ранние часы, когда замок ещё спал, когда можно было побыть одной, не слыша ничьих советов и расспросов. Накинув плащ, она взяла корзинку с морковками — для Незабудки и Крепыша — и выскользнула в сад.

Роса покрывала траву серебряной паутиной. Где-то вдалеке перекликались птицы. Воздух, ещё не прогретый солнцем, пах яблоками и мокрой землёй.

Илларита шла медленно, вдыхая этот запах полной грудью, и чувствовала, как внутри разливается покой.

«Сколько же времени прошло, — думала она. — А всё ещё не верится, что я дома. Что не нужно бояться. Что никто не ударит и не оскорбит».

Конюшня встретила её теплом и запахом сена.

Крепыш, завидев хозяйку, тихо всхрапнул и ткнулся носом в плечо. Незабудка, её любимица, нетерпеливо перебирала копытами, поглядывая на корзинку.

— Тише вы, тише, — засмеялась Илларита, доставая угощение. — Всё вам, всё. Никого не забуду.

Лошади тянулись к её ладоням тёплыми губами, фыркали, требовали ещё. Она гладила их, шептала ласковые слова, и на душе становилось легко.

Время, проведённое в родном замке, пошло ей на пользу. Синяки давно сошли, ссадины зажили. Правда, волосы пришлось подровнять, укоротив ещё больше. Но зато они теперь не выглядели неровными сосульками, а применение сетки позволяло собирать их в элегантную причёску.

И за время замужества Ларита так устала от коричневого и тёмно-серого, что теперь носила только светлое. Она наслаждалась жизнью и только две вещи омрачали — здоровье отца и герцог де Эмер.

Первое никак не хотело улучшаться, и граф понемногу всё больше и больше сдавал. А второй коршуном кружил вокруг графства. И хоть его светлость лично сам не предпринимал попыток проникнуть в Сафир, но это регулярно делали его подданные. Безуспешно, разумеется. Но Илларита понимала, что герцог просто выжидает и ищет слабое место в обороне границы.

«Если бы не папа, — подумала она, гладя Крепыша, — если бы не его болезнь…»

Мысль оборвалась. Она не хотела думать о плохом.

Илларита вздохнула, отряхнула руки и направилась к выходу.

На полпути к замку её окликнули.

— Миледи! Миледи, умоляю, подождите!

Из-за угла, тяжело дыша, выбежала женщина в грязном переднике, с красными, распухшими глазами. Илларита узнала её — прачка Лидея, та самая, что стирала тонкое бельё. Женщина была добросовестной, молчаливой, всегда держалась в тени.

— Что случилось? — спросила Ларита, останавливаясь.

Лидея упала на колени, протягивая руки.

— Миледи, помогите! Я не виновата, но экономка мне не верит. Испортилось бельё — тонкие сорочки, что недавно прислали из Загорья. После стирки горничные обнаружили, что все кружева изорваны, будто бельё собаки трепали. Но не я это, миледи, не я — духами клянусь! Сколько лет работаю — никогда ни одной вещи не испортила! Я стираю очень аккуратно! Но если с меня вычтут их стоимость, моим детям будет нечего есть. Пожалуйста, взгляните сами! Заступитесь за меня перед экономкой, умоляю!

Илларита нахмурилась. Сорочки ей действительно заказывали. И если они испорчены…

— Где они? — спросила она.

— В прачечной, миледи. Я не стала их трогать — боялась. Вдруг я что-то сделаю не так...

— Хорошо, — кивнула Илларита. — Покажи.

Лидея вскочила, кланяясь, и пошла впереди, бормоча оправдания.

— Сюда, миледи, сюда!

Прачечная находилась в отдельном каменном строении за конюшнями — там был устроен слив и отвод использованной воды, а также стояли удобные вешала для сушки белья.

Вслед за прачкой Илларита вошла в низкую дверь — внутри царил полумрак, пахло сыростью, мылом и горячим воском.

— Вот здесь они, — Лидея указала на корзину, прикрытую холстиной. — Я всё оставила так, как мне принесла экономка.

Илларита шагнула вперёд, наклонилась, чтобы откинуть ткань.

И в тот же миг увидела, как прачка что-то бросила ей в лицо. Инстинктивно зажмурившись, Илларита почувствовала, как её окутало странное облако — липкое, как паутина, с приторным запахом.

Она попыталась отшатнуться, рвануться назад — но тело не слушалось. Ноги налились свинцом, руки беспомощно упали вдоль тела. Она хваталась за воздух, пытаясь найти опору, но пальцы скользили по пустоте.

«Западня, — пронеслось в голове. — Меня заманили в ловушку».

— Бежать! — прошептала она одними губами. — Поздно…

Мир вокруг неё покачнулся, поплыл, завертелся, будто кто-то выдернул землю из-под ног. Веки внезапно потяжелели, и Илларита напрасно пыталась удержать взгляд на Лидее. Голова налилась тяжестью, мысли путались, обрываясь на полуслове.

Тьма подступила с краёв, сжимаясь в тугой кокон. И будто из-под воды, донёсся всхлип прачки:

— Простите, миледи. У меня не было выбора.

Илларита хотела ответить, спросить — за что? Но не смогла.

Колени подогнулись, тело потеряло вес, и она рухнула на пол — мягко, безвольно, как тряпичная кукла. Последнее, что она почувствовала, — прикосновение холодного камня к щеке.

А потом — только густая, непроглядная тьма, в которой не было ни мыслей, ни снов, ни даже страха.

Лидея некоторое время стояла над бесчувственным телом, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, перед глазами всё плыло.

«Я сделала это, — пронеслось в голове. — Назад дороги нет».

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

«Не время паниковать! Я должна делать, что велели. Вывезу бедняжку в герцогство и сама не вернусь. Как мне после такого предательства смотреть его сиятельству в глаза? Да он меня и не помилует…»

Лидея огляделась. Вокруг было тихо и пусто — раннее утро, никто не придёт. Она подошла к полке, где лежали чистые простыни, взяла две самые большие, затем вернулась к Илларите и опустилась перед ней на колени. Руки дрожали — да жива ли графиня? Уж больно неподвижна…

Ан нет, дышит.

Лидея осенила себя руной благополучия, добавила к ней руну благодарности духам, а следом расправила одну простыню прямо на полу, рядом с телом девушки. Потом перешла на другую сторону, присела и, взявшись за бедро и плечо бесчувственной Иллариты, перекатила её на простыню, заворачивая в неё, как в кокон.

— Простите, миледи, — шептала прачка, проворно работая руками. — Простите! Духи предков, не казните — не по своей воле, только ради семьи…

Далее надо было донести свёрток до телеги, но девушка оказалась тяжелее, чем женщина думала, и задуманное получилось не сразу. Лидея несколько раз приподнимала ношу и снова опускала, чувствуя, что вот-вот выронит. Наконец, она приловчилась, взяла свёрток поудобнее и подняла леди, прижав её к груди. Постояла, собираясь с силами, и, шатаясь, донесла-таки до телеги, стоявшей снаружи у стены прачечной.

А потом едва не упала, переваливая ношу через борт. К счастью, удалось и самой устоять, и миледи не с размаху опустить. Кое-как отдышавшись, прачка уложила Иллариту на самое дно и сверху набросила на неё вторую простыню.

— Ничего, ничего, — бормотала она себе под нос, сдувая прилипшую ко лбу прядку. — Сейчас закидаю, потом за лошадью — и прочь отсюда, пока в замке её сиятельства не хватились.

Лидея несколько раз сходила в прачечную за приготовленными с вечера корзинами и расставила их по бокам от спящей. Тяжёлые, полные мокрых простыней, сорочек, наволочек и скатертей, они нависали над телом, скрывая его от чужих глаз.

Лидея отступила на шаг, оглядела телегу и убедилась — всё выглядит обычно и невозможно догадаться, что за корзинами лежит молодая женщина.

— Духи, помогите, — прошептала, выводя руны защиты. — Пусть мои дети не пострадают! Когда всё закончится, я принесу вам щедрые дары.

Она снова осенила себя и, оглянувшись на гружёную телегу — оставлять ту без присмотра было страшно, но делать нечего! — отправилась на конюшню.

Там давно все были на ногах — подручные старшего конюха выводили из денников рабочих лошадей, чистили их и запрягали: в бричку водовоза, в телегу угольщика, в коляску экономки. Пока господа досматривали последние сны, прислуга приступала к своим обязанностям.

На кухне растапливались печи, чистились овощи и замешивалось тесто. Угольщик отправлялся за дровами для каминов, водовоз — на родник, а экономка спешила на рынок — за свежим молоком и творогом.

Лидея огляделась: все заняты.

Старшего конюха Захи — грузного мужика с седой бородой, который обычно решал, какую лошадь отрядить прачке — поблизости видно не было. Зато у первого стойла возился молодой парень — светловолосый, с веснушчатым лицом, в чистой рубахе.

— А где… где Заха? — спросила Лидея, чувствуя, как внутри закипает тревога.

Парень поднял голову.

— Заха уехал на выпаса — там одна из господских верховых захромала, — сказал он. — Я — Кирей, новый подручный старшего конюха. Что-то нужно сделать? Ты кто такая?

Лидея замерла.

«Новый — я не знаю его, он не знает меня. Кажется, мне везёт, этот точно ни о чём не стает расспрашивать. А вдруг, наоборот, он что-то заподозрит? Но я не могу ждать, когда вернётся Заха — леди может проснуться или её хватятся!»

— Я — белая прачка, и я пришла за лошадью, — выдавила она. — У меня свежепостиранное бельё, которое надо отвезти к реке и хорошенько выполоскать. Заха всегда знал, какого коня выделить, потому что мне нужен самый спокойный.

— В какую телегу запрягать?

— Возле прачечной стоит, уже гружёная, — ответила Лидея.

Кирей кивнул, больше не задавая вопросов.

Он прошёл вглубь конюшни, оглядывая стойла. Рабочих лошадей почти не осталось — кого-то уже увели в поле, кто-то отдыхал после тяжёлой вчерашней работы.

Он задумался, почесал затылок.

И вдруг вспомнил, что в отдельном загоне за конюшней видел буланого мерина. Не рысак, конечно, зато не испугается, не понесёт, лишний раз не дёрнет — с таким не только женщина, но и ребёнок справится.

То, что надо прачке!

Парень не успел узнать, что мерина зовут Крепыш, что он на заслуженном отдыхе и, по распоряжению самой леди Иллариты, его больше не седлают и не запрягают.

Кирей сходил за конём, взнуздал его, надел на шею хомут, расправил по спине ремни упряжи и повёл к прачечной. Мерин шёл неспешно, осторожно перебирая копытами, — старый, но ещё крепкий. Гружёная корзинами телега стояла там, где сказали. Кирей быстро завёл коня в оглобли, подтянул супонь на хомуте, поправил постромки и протянул Лидее вожжи.

— Готово! Конь спокойный, довезёт в лучшем виде, — подручный конюха кивнул ей и, не оглядываясь, ушёл обратно в конюшню.

— Спасибо, — прошептала она ему в спину и несколько минут не решалась приступить к следующему этапу.

Наконец, вспомнив об утекающем времени, прачка отмерла.

— Но, милый, — шепнула она, хлестнув мерина по крупу. — Пошёл!

Крепыш дёрнул постромки, налег на упряжь. Телега скрипнула, покатилась. Лидея сидела на передке, вцепившись в вожжи, и считала про себя каждый поворот, каждую кочку.

«Только бы доехать, — стучало в висках. — Только бы не остановили».

Крепыш шёл ровно, не спеша, пока ему в спину не ударил порыв ветра.

Стоило вихрю пронестись мимо, взъерошив коню гриву и чёлку, как он насторожился и начал прядать ушами. А потом зафыркал, замотал головой, будто почуял что-то важное, что никак нельзя пропустить, и попытался оглянуться.

«Рядом, — подумал он по-лошадиному просто, — та, кто кормила меня вкусными корешками, гладила и расчёсывала гриву. Хозяйка! Но она ведёт себя странно и пахнет… тревожно. Я должен посмотреть».

Он замедлил шаг, потом и вовсе остановился.

— Но! — крикнула Лидея, дёргая вожжи. — Но, пошёл!

Вместо того чтобы послушаться, конь повернул голову, пытаясь развернуться, и потянул за собой телегу, описывая круг. Лидея запаниковала и принялась хлестать его по крупу, дёргая из стороны в сторону.

— Да что ж ты делаешь?! — зашипела она. — Но! Но, проклятый!

Мерин, не обращая внимания на удары, продолжал движение по кругу. Лидея едва успевала бежать рядом, спотыкаясь, путаясь в юбках, не в силах совладать с упрямым животным.

«Всё пропало! — промелькнуло в голове. — Сейчас кто-нибудь приедет, увидит, и…»

И тут навстречу выехал всадник.